Журнал "Наше Наследие" - Культура, История, Искусство
Культура, История, Искусство - http://nasledie-rus.ru
Интернет-журнал "Наше Наследие" создан при финансовой поддержке федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Печатная версия страницы

Редакционный портфель
Библиографический указатель
Подшивка журнала
Книжная лавка
Выставочный зал
Культура и бизнес
Проекты
Подписка
Контакты

При использовании материалов сайта "Наше Наследие" пожалуйста, указывайте ссылку на nasledie-rus.ru как первоисточник.


Сайту нужна ваша помощь!

 






Rambler's Top100

Музеи России - Museums of Russia - WWW.MUSEUM.RU
   

Редакционный портфель Записки корнета Савина, знаменитого авантюриста начала XX века

Записки корнета Савина: Предисловие публикатора | Содержание | 01 02 03 04 05 06 07 08 09 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 Послесловие публикатора | Примечания | Фотоматериалы


«Валя. Быль. (Последний роман Корнета Савина)

Посвящено Валентине Ивановне Павловой

“Люблю тебя, моя комета,
Но не люблю твой длинный хвост…”
Люблю твой пыл, лобзанья и
Страстного тела обладанья,
Но измену ненавижу, не терплю,
За что бросаю, как ни сильно тебя люблю…

Это было в сентябре 1913 года. Я был заключен в то время в арестном доме в Киеве, по приговору Киевского мирового съезда, ожидая решения Сената по поданной мною кассационной жалобе на беззаконный, возмутительный приговор Киевского съезда, по которому я был осужден к трехмесячному заключению за совершенно невинную переправку, сделанную мною в удостоверении моей личности, слова “в Ригу” на слово “в СПбург”. Приговор, который был кассирован Сенатом не только за явное нарушение Киевским съездом существенных обрядов и форм судопроизводства, но так же и за то, что в этом моем деянии не было состава преступления, наказуемого 975 ст<атьей> Уложения о наказ<ниях>, значит, не было повода не только к моему обвинению, но и к привлечению меня к суду. Но, благодаря этой судебной волоките, я вместо трех месяцев просидел пять. Таковы «порядки» в русском царстве, этом царстве власти тьмы и произвола, где современные шемякинцы столь беззаконно творят свою постыдную кривду...

И вот, в последних числах сентября, за несколько дней до моего освобождения, вызывают меня в контору к смотрителю; иду. И к величайшему моему удивлению, вижу перед собой незнакомую мне очаровательную девушку, брюнетку, очень хорошенькую и весьма эффектную, которая весьма бойко и развязно говорит мне: “Я столько про вас слышала, граф, столько читала в газетах, что крайне заинтересовалась вами, ввиду чего решилась к вам приехать, чтобы с вами познакомиться…”

Девушка была очаровательна, прямо-таки красавица: высокого роста, стройная брюнетка с серыми, влюбчивыми, многообещающими глазами. При этом сложена она была дивно, как Венера Милосская, с роскошной, в меру развитой грудью и той редкой постановкой головы на длинной, грациозной шее, a la Marie Antoinette, причем головкой очаровательной. К этому добавлю, что она была умна и образованна. Прямо-таки прелесть.

Весьма понятно, что я ей увлекся, больше того, влюбился, влюбился по уши…

Ввиду этого, весьма естественно и понятно, что как только я получил свободу, а это случилось несколько дней спустя, первый мой визит был к ней, к очаровательной Валентине Ивановне Павловой, как звали ее, и которая стала вскоре моей Валей…

Совершилось это очень быстро, как это бывает с натурами экспансивными, решительными. Валя приехала ко мне и больше со мной не расставалась.

Вале было всего двадцать лет. Год перед тем она кончила киевскую гимназию… Киевлянка по рождению, она была дочь небогатых родителей из буржуазной среды, имеющих свой собственный домик на окрайне города, на Керосинной улице…

Весьма своенравная и своевольная, с пылким темпераментом и крайне экспансивным нравом, она не выдержала искуса “ухажеров”, пала… а затем пошла, так сказать, по рукам, была в момент моего с ней знакомства и сближения женщиной вполне посвященной в тайны любви, чего она мне не скрыла и чем, признаюсь, она меня еще больше заинтересовала и увлекла…»

Затем следуют описания «райского наслаждения»:

«Блаженство мое было беспредельно, любовь пылкая, вкусная, обоюдная. Я полюбил Валю искренно, нежно, страстно, запел с нею тот все новый и столь увлекательный дуэт любви, к которому так привержены все любвеобильные <в рукописи - «любви-обильные» - С.Ш.> натуры. Дуэт любви, казавшийся мне моей лебединой песнью. Говорю лебединой песнью, так как в мои годы, в пятьдесят лет с хвостиком, прожив так бурно полжизни, мне искренно думалось, что эта моя любовь с Валей будет не только продолжительна, но будет в то же время последней…»

Николай Герасимович Савин, «пылкий по темпераменту, игривый, женолюбивый и влюбчивый», как аттестовал он себя сам, решил, «что нашел, наконец, в ней ту идеальную, любящую и верную подругу, спутницу жизни, которую так долго и тщетно искал со времени потери моей дорогой, незабвенной, столь нежно любимой жены, моей Мумут…» «Авось, думалось мне, что мы оба, бродяги любви, теперь его найдем, наконец, это трудно достигаемое и столь долго искомое счастье!»

Валя в глазах общества была падшей, но для Савина она пала в глазах «…общества, столь мною презираемого, ненавистного; общества лживого, фальшивого, лицемерного; развратителя всего и всех; общества, которое я так ненавижу, презираю и критикую во всех моих книгах, с которым я стою в полном и явном разрыве».

Рассуждая далее о фарисейских двойных стандартах морали этого общества - «мужском» и «женском», Савин восклицал:

«Дай женщине равноправие, дай им равный заработок, открой им ко всему дорогу и доступ, - тогда разврата не будет, так как женщина не будет нуждаться, зависеть от мужей, покровителей и ухажеров <...> Мужчина забрал все в свои загребистые руки: законодательство, управление, власть, церковь и суд, является этаким монополистом дел и труда, в области которых бесправная женщина лишена возможности не только конкурировать, но даже и сотрудничать. Ввиду этого для нее остается лишь брак, который, в свою очередь, кроме тяжести и бремени материнства, является для нее ни чем иным, как легальным конкубинатом, чуть ли не проституцией (когда брак заключают, но без любви, из-за матерьяльных выгод) с санкцией закона и церкви. Ведь жена не кто иная, как законная наложница, содержанка, не на время, не на абонемент, а на всю жизнь. Тяжелое и неотрадное дело даровой любовницы с прибавкой такого тяжелого бремени как деторождение… <...> Причем, конечно, могущественное злато, этот всемирный развратитель, с его деморализующим влиянием и соблазном, имеет громадное влияние на жизнь и любовь женщин: pas d’argent, pas de cuisses, как говорят весьма верно и метко французы».

Продолжая свои рассуждения о природе женщины «в наш столь материалистический, декадентский и развратный век», Савин приходит к выводу, что виноваты во всем мужчины, сделавшие из женщины куртизанку, отклонившие ее от природного, естественного предназначения - быть женой и матерью и заключает:

«Таким образом, современная женщина в шелку, бархате и соболях, украшенная брильянтами, разъезжающая на автомобилях, пьющая шампанское и поглощенная лишь мишурой-жизнью, является куртизанкой, гетерой, постельной принадлежностью, но отнюдь не сподвижницею, сотрудницею мужчины в деле прогресса, развития и преуспевания масс, народа.

При этом факт неоспоримый, что женщина консервативна, реакционна par exellence. Многовековая раба, она, если и не носительница рабства, то, во всяком случае, его приверженница. Конечно, есть исключения в среде образованных, просвещенных женщин, но их меньшинство.

Вот к общему-то уровню женщин с реакционными взглядами и убеждениями принадлежала прелестная Валя. Валя, которую я искренно и честно любил, с которой я сошелся и жил, я, революционер, ярый противник существующего строя и жизни.

Физически, как женщина, она была прекрасна, лучшего я не мог желать; но как человек, как товарищ, как спутница жизни, она была мне совершенно неподходящая, чуждая; так как она не только не разделяла мои взгляды, воззрения, убеждения, но и не понимала меня, мои стремления. Я был и остался для нее человеком вполне ей чуждым, непонятным. Все, чем я жил, что меня поглощало, интересовало, занимало, что было для меня дорого, чем я был проникнут, было для нее terra incognita.

Буржуйка по крови и взглядам, буржуйка до мозга костей, матерьялистка, рутинно верующая, проникнутая духом монархизма и существующего строя a la russe, с признанием полезности казачьей плетки против “бунтарей”, она не только не понимала меня, но даже возмущалась моим атеизмом и революционным духом, и на этой почве было наше первое охлаждение. При этом она ошиблась в расчетах, расчетах чисто мещанских, считая меня, “графа” богатым человеком, в то время как я не имел пока ни кола, ни двора…

О том, что пока я беден, что не имею ничего, за исключением моего скромного заработка пером, я честно и правдиво сказал Вале с первого же дня нашего сближения; но она этому не поверила, отнеслась скептически, так как в газетах говорили другое, противоположное, чем она увлеклась, чему хотела верить; говорилось в этих брехаловках о громадных моих тратах, в том числе о сумасшедших тратах на женщин, увлечении моем ими, прожигательстве на них миллионов. Все это было в действительности, но, увы, в далеком, давно минувшем прошлом! От всего этого осталось лишь воспоминание! А теперь, в настоящем, все мои средства и надежды до получения крупного наследства после кончины моей матери и брата, были основаны лишь на моем личном труде, на моей литературе, на книгах моих, которые я собирался издавать. Книги, которые действительно должны были мне дать немалые деньги, так как написанного мною в продолжение четверти века было много (двадцать семь книг, составляющие десять томов полного собрания моих сочинений); с придачей еще к тому моей всемирной известности, что, безусловно, должно было дать мне колоссальные средства при издании моих произведений как в России, так и за границей; но все это - в будущем…

Валентина же Ивановна, эта киевская мещаночка с Керосинной улицы, хотела роскошь, туалеты, автомобили, бриллианты, и все это - сейчас. <...>

Первое время нашей связи, нашей обоюдной любви, было истым блаженством, полной гармонией чувств и настроений. Дни и ночи мы были неразлучны, жили душа в душу. Ненасытность чувства, ласки, поцелуи, настоящее гуркование влюбленных голубков. Всецело поглощенные взаимной любовью, влечением друг к другу, мы не расставались, и если выходили погулять, ехали в ресторан, в театр, к знакомым, то всегда вместе, причем торопясь домой, в уютную комнату нашей гостиницы, превращенную в гнездышко влюбленных, для того, чтобы предаться чувствам пламенной, взаимной нашей любви...»

Далее следует рассказ о Валиных любовниках, об ее болезненной слабости к титулам, о том, что родные ее, поняв, что она неисправима, махнули рукой на ее образ жизни, а когда Саавин «...перед нашим отъездом из Киева познакомился с ее семьей, меня приняли очень радушно и, по-видимому, были рады и счастливы, что Валя попала, наконец, в руки серьезного и честного человека».

«Анализируя отношения Вали ко мне и изучая ее психику, мне кажется, прежде всего, что в ней большая неустойчивость; а затем, что влечение ее, и любовь ко мне исходили, главным образом, от ее тщеславия к моей знаменитости и громкому аристократическому имени. Причем, она сильно надеялась, что сможет забрать меня в свои руки, женит меня на себе и этим достигнет заветной мечты быть графиней. А затем, уже на втором плане, была предполагаемая ею роскошная жизнь, по устройстве моих денежных дел, которые, <как> она, по своему легкомыслию и незнанию, думала, устроятся куда скорей и легче, чем это могло осуществиться на самом деле. Тогда, конечно, были бы у ней: рысаки, автомобили, цветы, соболя, бриллианты и шампанское рекой, что всегда было ее заветной мечтой, что пленяло ее безумно…

И все это было бы, несомненно, у ней рано или поздно, живи <она> со мной, как только стали выходить в свет мои произведения, мои книги… Но издание моих книг затянулось дольше, чем я предполагал, ввиду чего вместо автомобилей, соболей и бриллиантов, по приезде нашем в Москву я мог дать Вале лишь весьма скромную жизнь. Она же, вместо того, чтобы потерпеть, быть умницей и этим дать мне время и возможность устроиться, окончить, серьезно и не торопясь, мое крупное печатное дело, дело, могущее вполне нас обеспечить на всю жизнь, стала сомневаться как в моем деле, так и во мне, и в то же время стала мне мешать своими капризами и причудами в моей работе. Доходя до того, что вырывала у меня из рук перо и рукопись, бросая их на пол, требуя прекращения столь для нее скучной работы, чтобы заниматься ею, ухаживать за ней… <...> Ввиду этого, понятно, что во все время моей совместной жизни с Валентиной Ивановной, я положительно ничего не делал, не творил, не мог даже заняться корректурой написанного уже мной. Работа моя стала, моя работоспособность была атрофирована, и я за все это время не написал буквально ни единой строчки. <...>

Товарищи мои по перу, бывавшие у меня, прямо-таки удивлялись, что я, человек такой энергичный, работоспособный, не брался боле за перо и не творил ничего… И один из них мне очень метко и разумно заметил: “Мила и замечательно хороша, граф, ваша Валентина Ивановна, но с ней вы новенького не напишете, так как она, кажется, бумагу, перья и чернила не особенно долюбливает…” <...>

В то же время я убедился, что воззрения наши на жизнь так же чужды и диаметрально противоположны: я ярый революционер, народник, а она, моя Валя… если и не вполне черносотенница, то, во всяком случае, ярая монархистка a la russe. В одном лишь она была не солидарна с пресловутым Пуришкевичем и его бандой, черной сотней, - это относительно жидов, так как киевлянка эта была ярой юдофилкой; может быть, потому, что между ее «ухажерами» был и фигурировал когда-то “сам Бродский”, с цветами, шампанским и автомобилями, чем только и можно было ее пленить и расположить <...>

Это была вторая стадия нашей совместной жизни, жизни бесцветной, изо дня в день, не вносящей ничего нового и отрадного, так сказать, серенькая жизнь. Дела не клеились. Имевшиеся у меня небольшие деньги таяли понемногу, уходили на жизнь, да еще на напечатание одной из моих книг “Записки корнета Савина”, книги, которую я на свой риск и страх и на свои деньги печатал - выпусками, по двести тысяч экземпляров, два раза в неделю, что, по моим расчетам, должно было увенчаться полным успехом, дать мне чистой прибыли до двухсот рублей в неделю, и это в продолжение года, а может быть, и двух лет, что вполне обеспечивало бы нашу жизнь. - Вот на это-то издание я и затратил все, имеющиеся у меня в наличности, деньги; для жизни приходилось прибегать к займам, к залогу имеющихся у нас кой-каких лишних драгоценных вещей…

Вот, в это самое, так сказать, безденежное время, когда все мои наличные средства были убиты в дело <так!>, настала зима, и Валя все чаще и чаще, все нетерпеливее, стала мне напоминать о соболях… Капризничая и отказываясь от покупки каких-либо других меховых и теплых вещей… Соболя, да соболя… <...> - Какая метаморфоза совершилась с Валей, думалось мне, от какой причины? Что с ней? Какие у ней новые переживанья? Моя умная, скромная и столь расчетливая Валя, какая она была в Киеве, где она отказывалась ехать в театр, для избежания лишних ненужных расходов, стала теперь в Москве совершенно другой, капризной, скучной, неприветливой, даже неласковой со мной. И это в те тяжелые минуты жизни трудной, когда я бился, как рыба об лед, устраивая мои дела, значит и ее, бегая без устали целые дни в двадцать градусов мороза в осеннем пальто. И все это для обеспечения жизни любимой женщины, ее, Вали. <...>

Вот в эту эпоху нашей жизни в Москве у нас ежедневно по вечерам сходились мои близкие друзья, в большинстве музыканты, сотрудники газет, люди милые и веселые, которые проводили скромно, но весело с нами время. Вечера, кончающиеся поездкой всей компании в ресторан.

В то же время я познакомил Валю с некоторыми близкими мне семейными домами, в которых представлял ее как мою невесту; но в них она неохотно ездила, находя скучными, и предпочитала общество холостой молодежи и ресторанной жизни. Так шло время, дни за днями. Настал ноябрь. Валя стала еще более скучная и менее экспансивная со мной, а благодаря этой скуке и глупости моего племянника студента Свенторжецкого, стала нюхать эфир, которым чуть не отравилась… Чем меня страшно напугала и встревожила… Этого еще не доставало!

В то же самое время я открыл, и это совершенно нечаянно, роясь в комоде с бельем в поисках за галстуком, крайне неожиданную и неприятную для меня новость, переписку Вали с прежними ее киевскими “ухажерами”-любовниками. У Вали были от меня тайны, на что я имел доказательства. <...> …я узнал, что она меня не любит… больше, назначала тайное rendez-vous одному из этих ее корреспондентов, своему прежнему любовнику, офицеру-летчику, который в начале ноября был проездом в Москве, едучи с Кавказа в Петербург. <...>

Да, в первое время нашей связи Валя была так со мной ласкова, любвеобильна, нежно-похотлива. Теперь же, спустя лишь три месяца, с ней сделалась полная метаморфоза, она совершенно изменилась, ее пыл, страсть охладились, похоть пропала. С прежнего любовного ты перешла на вы… хотя я продолжал ей говорить ты.

Больше того, ложась спать, <она> не только намазывала себе лицо, шею и руки каким-то липким кремом, но отвертывалась от меня, забывая даже меня поцеловать, пожелать доброй ночи, как она всегда делала раньше. А когда я ей об этом говорил, напоминал, она мне сухо отвечала: “Я спать хочу...” При этом не раз высказала мне, что я стар, никуда не годен и недостаточно силен, чтобы ее, молодую женщину, удовлетворить, как ей это нужно... <...>

По правде сказать, хотя мне действительно под шестьдесят лет, но я веду крайне регулярную жизнь, не употребляя вина и спиртных напитков, могу, в плотской сохранности и силе весьма благополучно конкурировать с любым дегенератом-молокососом современного века… Но Вале нужно было не то. Она желала атлета, ее истрепанное, но в то же время экзальтированное половым эксцессом тело нуждалось в долгом и сильном эротическом наслаждении, что, понятно, в мои годы и при моей нервности я дать ей не мог. <...> Ей ведь нужен был двадцатилетний юноша, сильный, могучий, а не сохранившийся довольно сносно пятидесятипятилетний человек, как я… <…>

Даже все мое прикладное знание в будуарных тонкостях и утонченных способах половой любви не удовлетворяли похотливую и очень требовательную в постельной гимнастике Валю, наоборот, приводили ее в исступление, к желанию сильного молодого самца, а не нежного, любвеобильного, ласкового сожителя.

Таким образом, даже все мои знания и изощрения по эротической части, по полученному мною специальному образованию в Париже, не удовлетворяли пылкую, юную, русскую женскую натуру, киевскую Сафо, которую нельзя было насладить и удовлетворить самыми умелыми и утонченными лобзаниями - суррогатом любви. И хотя Валя была отчасти и к этому склонна, как опытная Фрина, приучена некоторыми своими “ухажерами”, но ей этого было все-таки недостаточно, ей был нужен сильный, мощный, молодой самец… которого она могла, конечно, найти и против чего, по правде сказать, я мало бы что имел, если бы только соблюдены были ею приличия, да чтобы и любовь сердечная от этого не страдала бы, - вот главное. <...> Ну, не сыта дома, поезжай, матушка, в ресторан, покушай досыта на здоровье… То же самое по части полового насыщения. <...> Здесь, по-моему, нет даже места для ревности, раз человеческая любовь, дружба и уважение остаются неприкосновенными, и все дело заключается лишь в половом насыщении… Я это даже как-то раз сказал Вале, в присутствии моего племянника Свенторжецкого: “Возьми его мне в помощники, будет дело, по крайней мере, en famille...”

Но оказалось, что дело было вовсе не в этом; не в истрепанности моего тела, не в моих годах, а совершенно в другом, в пустоте моего кармана, вот в чем. В соболях, в бриллиантах, в автомобиле, о которых так мечтала Валя, которые она думала получить от меня - старика шестидесяти лет - без пяти минут. И дай я ей все это, тогда она, наверное, не охладела бы ко мне, не поворачивала бы мне свою прелестную спину в кровати, а наоборот, нежно и любовно целовала бы своего милого и доброго старичка <...> К несчастью, я не мог ей дать всего того, о чем эта милая, прекрасная, но крайне неустойчивая и легкомысленная женщина мечтала. Ввиду этого, любовь ее ко мне угасла, я стал ей неприятен, ненавистен. Вот причина ее ко мне охлаждения. Не старческая моя слабость, а карманная пустота послужила причиной к жизненной драме. Не будь у меня этой карманной пустоты, наверное, все было бы у нас all right, и я, хотя старик шестидесяти лет без пяти минут, был бы по-прежнему любим Валей… <...>

Что касается меня и тех намеков Вали, что я старик, то на это скажу, что вещь известная, что телесная сила и мощь зависят не от одних лет, а больше от настроения, душевного состояния и спокойствия. А какое могло быть у меня в это время душевное настроение, а с ним и физический подъем, когда дела мои не клеились, денег у меня было мало, а жизнь и борьба за существование все более и более обострялись…

Вот причина упадка силы!.. <...>

Продолжая мою повесть, признаюсь, что, полюбя так сильно, искренно и нежно Валентину Ивановну, попал, к несчастью, не на ту женщину, которая была мне нужна, не нашел в ней друга, любящего существа, спутницы жизни, о чем мечтал. Не нашел в ней даже гибкой, восприимчивой, любящей натуры большинства женщин, легко поддающихся влиянию любящего человека, любимого ими не только, как самец, любовник, а как друг. Вот этим другом я никогда не был для Вали… <...> мужчина для нее был не друг, не спутник жизни, а веселый компаньон для разгула <...>. По этому моему анализу, анализу строгому и беспристрастному, Валя не любила меня, и это не только теперь, на третьем месяце нашего сожительства, но и в начале, в Киеве. <...>

Я, аристократ по крови, по рождению и воспитанию, в то же время, по убеждению, ярый революционер, народник, ненавидящий и критикующий существующий строй, порядки, человек, не признающий ни божеской, ни верховной власти, атеист и анархист; больше того: ненавистник современной культуры, цивилизации, которые зову вандализмом; она же во всем этом видела идеальное устройство, гарантирующее жизнь и благосостояние буржуазной категории <...>

Так шло время… Дело издания затормозилось. Деньги уходили, а Валя становилась все капризнее, все злее. Былая ее страсть ко мне охладела. При этом, садистка по натуре, она стала меня мучить, щипать, бить, говорить колкости, что, по-видимому, ей доставляло удовольствие, наслаждение…

Это она проделывала не с одним мною, но и с близкими нам людьми: моим племянником Свенторжецким, графом Ильей Львовичем Толстым и издателем журнала “Театр и карикатуры” Е.П.Ивановым, который, ввиду этого садизма Валентины Ивановны, перестал бывать у нас…

Вообще, ее обращение с мужчинами было крайне странно, не корректно, слишком больное; обращение не порядочной женщины, а кокотки, доходящее до того, что она тормошила, била, кусала наших знакомых, а на улицах и в ресторанах бесцеремонно фиксировала совершенно ей незнакомых мужчин, людей, почему-то интересовавших ее внешностью ли, известностью ли, богатством ли…

<...> Она встретилась и познакомилась с двумя женщинами: Любовью Алексеевной Ефремовой <...> и Марией Яковлевной Осиповой <...>, которые, как одна, так и другая, бывали в двух известных в Москве домах свиданий madame Lucienne и Морозовой, куда затащили и завербовали Валентину Ивановну, о чем я, конечно, ничего не знал, и даже не подозревал… Посещения имели роковые последствия…

Валя, решившись на такой шаг, бывая в домах свиданий, стала часто пропадать из дому, пользуясь моей беготней по делам, ловко скрывая свою позорную деятельность. О чем я узнал лишь много позже… В то время я ничего не подозревал, не видел у Вали ни лишних денег, ни даже каких-либо новых атрибутов туалета, могущих меня навлечь на мысль и подозрение, что у ней имеются какие-то отдельно получаемые деньги… Где и как прятала она эти постыдно заработанные деньги, не знаю. Но знаю одно лишь то, что она прекрасно маскировала свою постыдную деятельность и имение денег <так!>, бравши у меня то рубль, то три на свои мелкие расходы, причем ни клочка нового тряпья не заводила. Больше того, так ловко меня обманывала, что взяла у меня как-то раз денег, чтобы ехать к врачу по женским болезням, опасаясь, якобы, беременности; но оказавшимся врачом одной из этих сводней, от которого Валентина Ивановна и получила свидетельство о своем половом здоровье, без которого, в силу обязательных полицейских правил для проституции, хозяйки домов свиданий не имею права принимать к себе в дом женщин и знакомить их со своими гостями. Дошла, значит, до такого падения и бесстыдства, что поехала к врачу показывать и свидетельствовать свой половой орган. Какой позор! Какая мерзость!..

А затем, получив это свидетельство, без стыда отдавалась первому встречному, продавала свое тело и любовь у сводни за какие-нибудь пятнадцать рублей, сделалась проституткою. <...>

Плачь, корнет Савин! Плачь, развратитель женщин в молодости, бессильный моралист в старости!.. <...> И правы французы, говоря, что когда черт становится отцом, он делается пустынником (quand le diable devient vieux, il se fait ermite...) <...>

“Где ты была? Что ты делала? За что ты так безжалостно со мной поступила, Валя? За что, за что?”, - спросил я ее.

“Где была? В шантане у Максима… А затем, встретив одного моего киевского знакомого, поехала с ним на автомобиле к Яру, в Стрельну, к Жану… А утром поехали на Воробьевы горы кофе пить и есть блины… Не беспокойтесь, я вам не изменила, а только захотела покутить. Мне надоело все сидеть дома”.

“Лжешь ты, Валя, до двух часов пополудни со вчерашнего дня не кутят… так просто… без чего-либо… другого… Я ведь не ребенок… знаю все это… слишком хорошо… Знаю, при этом, что все рестораны в Москве, да и за городом закрываются в пять часов утра. Где же ты была и с кем… с тех пор? Теперь ведь третий час дня!” <...>

Тяжелый, скучный, томительный день, а затем такая же тяжелая, мучительная ночь тянулись для нас… Валя была еще тут, в одной комнате со мной, спала даже рядом со мной в одной кровати; но моей Вали уже тут не было; здесь сидела и лежала какая-то мне чуждая женщина, с оловянными глазами, как у мороженого судака. Красавица, но без красоты… не женщина, а проститутка, - гетера, бесчувственно, бездушно смотрящая на окружающее… <...> Был ли у нее намечен план действий? И были ли деньги для его исполнения? Кто знает!.. Трудно сказать. Что же касается денег, то, может быть, таковые и были, какой-нибудь четвертной билет, припрятанный за корсетом или в чулке, куда обыкновенно прячут заработанные деньги кокотки и, во всяком случае, больше у ней не могло быть… Ведь с теперешним безденежьем самой раскрасавице цена двадцать пять рублей в Москве. И Валя, за свою измену мне, больше этого не могла получить… Иудовы тридцать сребреников… Вот, что она взяла за измену другу!.. За потоптание в грязь моей любви!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Весь этот злосчастный день и вечер, до поздней ночи, сидела Валентина Ивановна на диване, угрюмая и злая, шепчась о чем-то с Марьей Яковлевной, с которой за последнее время близко сошлась и подружилась.

Марья Яковлевна инициаторша всего случившегося, толкнувшая бедную Валю на этот путь разврата и погибели, безусловно знавшая, где, как и с кем провела вечер и ночь Валентина Ивановна, которая ни с того, ни с сего подарила ей золотой браслет с часами, купленный мною Вале в Киеве, а такая щедрость с ее (Вали) стороны, принципиально скупой, указывала, что между ними есть какие-то тайны, шушаты <так!>, что впоследствии вполне подтвердилось, но об этом после.

Знаю, что в этот день и вечер Валентину Ивановну многократно вызывали к телефону, но так как я ее всякий раз сопровождал в телефонную будку, то разговор обрывался… И все, что я слышал от нее, в ответ на обращение к ней, было ее: “Да, да, я дома и граф дома… Сегодня никак не могу… Прощайте, до завтра”. <...>

…было решено, что на следующий день мы уедем из гостиницы вместе, честь честью, без скандала, а там разойдемся, каждый из нас в свою сторону: Валентина Ивановна поедет в Киев к своим родителям, а я пока останусь в Москве для окончания моих дел…

Но, должно быть, это было не в соображениях и планах Валентины Ивановны, которая на другое утро, в то время, как я пошел расплачиваться в контору гостиницы, быстро оделась, исчезла, удрала… Куда, к кому, с кем - не знаю… Оставив мне лишь лаконическую записку:

“Я уезжаю от вас, так как жить больше с вами не могу… Оставьте вещи в гостинице, их мне вышлют в Киев. Валентина Павлова”.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Конечно, первым делом я бросился на вокзал Московско-Киевской железной дороги, был при отходе всех поездов на Киев, но беглянки моей не нашел и уже три дня спустя, по справке адресного стола, узнал, что Валентина Ивановна Павлова живет в гостинице “Метрополь”. Но когда я туда приехал, ее там уже не было. Из сведений же, полученных мною от швейцара и в конторе гостиницы, я узнал, что она занимала роскошный номер, за который платила восемь рублей в сутки, обедала и ужинала с шампанским, фруктами и ликерами, в компании с “кем-то”, не живущим в гостинице, а затем уехала из “Метрополя”, не сказав, куда. <...>

Валя, моя Валя уже много времени перед тем была клиенткой madame Lucienne и другой сводни Юлии Валентиновны Морозовой, которая, не зная, кто я такой, а тем более, не зная мои отношения к Валентине Ивановне, на мой вопрос: “Нельзя ли достать ее для меня?” - ответила: “Жаль, что вы опоздали всего на два-три дня, а то с удовольствием, так как она почти ежедневно бывала у меня; на нее особенный спрос… так как она жила с очень известным человеком “корнетом Савиным”, а это приманка немалая - орогатить такую знаменитость… Теперь она уехала на праздники в Киев. Вот, когда вернется, после Нового года, тогда пожалуйста, сколько хотите… Только пораньше позвоните мне по телефону, чтобы ее заблаговременно предупредить, а то у ней и на стороне есть свои знакомые “ухажеры”. Дамочка славная, бойкая, веселая, только шампанское больно любит… Иногда так нахлещется, что гости обижаются” <...>

Фу, какая мерзость, какая грязь… Прямо-таки ужасно мне об этом подумать. Валя - проститутка!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А все-таки, мне ее очень, очень жаль. Бедная, бедная Валя! Не по тому пути пошла ты, не пожелала быть благоухающей розой, а пышной, без аромата, камелией… Жаль… Да, жаль мне Валю, которую я так искренно и честно любил.

И, кончая тут мою правдивую, жизненную, без всяких прикрас и вымысла повесть <...>, добавлю, что от души желаю ей счастья; больше того, в случае каких бы то ни было невзгод, прошу ее обращаться ко мне, как к другу… и любящему человеку. Ведь не я ее бросил, не я разлюбил, не я ее обманул!.. <...>

Москва,

январь 1914 года.

Граф Ник. де Тулуз-Лотрек Савин»

Имеется и стихотворный эпилог:


Шляпки, юбки, трубачи,
Кутежи, шампанское, автомобили…
Валю с толку сбили…
И пошла Валя по рукам…
Отдавалась «ухажерам», корнетам, юнкерам…
И князей, графов ловить умела,
По шантанам с ними сидела…
От вина и любви пылая,
Любя то Сашу, то Николая…
А затем вильнув хвостом,
Улетела с знаменитым графом-татарином, –
Умело и расчетливо его любя. –
Думая получить злато, брильянты, соболя…
Но когда ее планы не осуществились,
Любовь, ласки к графу прекратились.
В душе куртизанка и гетера,
Стала хитра, злобна, как пантера…
Капризы, сцены, мучительства, щипки,
Битье, брань, тасканье за виски…
Было полное проявление садизма Киевлянкой,
Злобной и хищной красавицей Вакханкой…
А затем, снова вильнув хвостом,
Стала ходить в один укромный дом…
Дом свиданий, разврата и любви.
Тут Валя отдавалась за рубли…
Брала деньги за продажные лобзанья
И ее прелестного тела обладанье…
Грязно обманывая любовника-старика,
Искренно ее любившего простака…
Но не стану вперед забегать,
По порядку мой рассказ продолжать…
Повесть страсти, любви, дружбы порывы…
Вероломства, обманы Валей, слезы разрыва…
Пусть читатель мой, беспристрастный судья,
Разберет, кто виноват, Валя или я…



Записки корнета Савина: Предисловие публикатора | Содержание | 01 02 03 04 05 06 07 08 09 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 Послесловие публикатора | Примечания | Фотоматериалы

 
Редакционный портфель | Указатели имён и статей | Подшивка | Книжная лавка | Выставочный зал | Культура и бизнес | Подписка | Проекты | Контакты
Помощь сайту | Карта сайта

Журнал "Наше Наследие" - История, Культура, Искусство




  © Copyright (2003-2016) журнал «Наше наследие». Русская история, культура, искусство
© Любое использование материалов без согласия редакции не допускается!
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № 77-8972
 
 
Tехническая поддержка сайта - webgears.ru