Журнал "Наше Наследие"
Культура, История, Искусство - http://nasledie-rus.ru
Интернет-журнал "Наше Наследие" создан при финансовой поддержке федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Печатная версия страницы

Редакционный портфель
Библиографический указатель
Подшивка журнала
Книжная лавка
Выставочный зал
Культура и бизнес
Проекты
Подписка
Контакты

При использовании материалов сайта "Наше Наследие" пожалуйста, указывайте ссылку на nasledie-rus.ru как первоисточник.


Сайту нужна ваша помощь!

 






Rambler's Top100

Музеи России - Museums of Russia - WWW.MUSEUM.RU
   
Подшивка Содержание номера "Наше Наследие" № 69 2004

"Нас с тобой черт ниточкой связал"

"Нас с тобой черт ниточкой связал"

 

О взаимоотношениях двух знаменитых писателей начала прошлого века Е.Замятина и Б.Пильняка известно достаточно много1.

Их имена в литературе всегда ставили рядом - из-за схожести творческих подходов, взглядов на литературу и - схожести писательских судеб, чередовавших успех, опалу, травлю, забвение... Разница в возрасте, общей культуре и литературных манерах не помешала им найти общий язык и почувствовать друг в друге близких по духу людей, пронести дружбу через всю жизнь.

Их знакомство принято относить к 1921 году, хотя, судя по упоминаниям в письмах Пильняка более раннего периода, писатель уже давно выделял творчество Замятина2. К этому времени Пильняк уже заявил о себе в печати3, у него появились высокие ценители (Л.Троцкий, А.Воронский, А.Луначарский4), им уже был написан роман "Голый год", который еще в рукописи был отвезен Б.Пастернаком к Горькому и вызвал одобрение и дальнейшую поддержку последнего6. На этой волне в конце апреля 1921 года Пильняк едет в Петроград, где знакомится с Горьким и, как можно предположить, -- с Замятиным.

Сразу же после возвращения в Москву он берется устраивать дела Замятина и пишет письмо, в котором уточняет детали и обстоятельства будущего скорого приезда писателя в Москву - выступления в Москве, устройство на ночлег, входит во все детали предстоящего визита, не забывает при этом, в свою очередь, просить Замятина об услугах для себя. Тон писем делового, уверенного в себе человека создает ощущение, что Пильняк знал Замятина давно и ждал только случая, чтобы выразить ему свое уважение и преданность.

В этот приезд Замятина в Москву Пильняк забирает его к себе в Коломну. Замятин гостил в Коломне у Пильняка с 18 по 23 июня 1921 года. В письме жене от 20 июня 1921 года он так описал этот город: "Но зато Коломна - чудесная: кремль, башни, монастыри, соборы, церкви, Москва-река, Ока. Самый Никола Пильняковский <...> - прелестный. К сожалению, у этого Николы - очень зычный голосина"6. Об этих днях Пильняк сделал помету на рукописи своего рассказа: ""Город Росчиславль" - 19 июня н. ст. 921. В эти дни у меня был Замятин, писал три утра (т. е. писал Пильняк. - К. А.-П.), а днем рассказывал Замятину про Коломну"7.

Встреча в Москве и поездка в Коломну сблизили двух писателей. С тех пор их отношения и переписка не прерываются - они навещают другу друга, помогают в устройстве дел, вместе переживают литературные гонения, обсуждая их при встрече и в письмах, противостоят официальной власти во взглядах на творчество и, как правило, одновременно испытывают на себе последствия свободолюбия в литературе. В феврале 1922 года Замятина жестоко критиковали за опубликованные им сказки "Арап" и "Церковь Божия" (см. п. 11). Примерно в это же время и Пильняку пришлось столкнуться с проблемами, связанными с публикацией посвященной Горькому повести "Иван-да-Марья". Повесть стала причиной конфискации ГПУ сборника рассказов Пильняка "Смертельное манит" и предметом настойчивых хлопот Л.Д.Троцкого8.

В августе 1922 года Е.Замятина арестовывают и приговаривают к высылке из страны, и Пильняк проявляет свою преданность другу, задействовав все свои связи в руководстве страны. 9 сентября Замятина освобождают, а 11 октября ему и его жене выписывают заграничные паспорта. Не вполне ясно, хотел Замятин высылки из страны или нет и как на самом деле обстояли дела. Известно, что Замятин неоднократно хлопотал об отсрочке этой высылки, и существенную помощь в этом ему оказал Пильняк9.

Помощь друг другу писателям приходилось проявлять и в дальнейшем. Писатели постоянно встречались, ездили друг к другу - в каждый свой приезд в Москву Замятин, как правило, останавливался у Пильняка. Спасаясь от городской суеты, в июне 1924 года Пильняк отправляется на месяц в Шиханское лесничество на Волге, где заканчивает работу над романом "Машины и волки", а в августе едет в Архангельск на борт ледокола "Персей", отправляющегося в полярную экспедицию на Шпицберген. В 1925 году он путешествует по Мраморному, Эгейскому, Средиземному морям, посещает Константинополь, Пирей, Порт-Саид и описывает эту поездку в "Повести о ключах и глине" (1925). В феврале 1926 года Пильняк уже едет в Китай и Японию. И об этой поездке в том же году он пишет роман "Корни японского солнца" и "Китайский дневник" (1927). Несмотря на расстояние между Москвой и Ленинградом и бесконечные путешествия Пильняка по стране и миру, дружба их крепнет. Переписка, встречи, устройства литературно-издательских дел друг друга в Москве и Ленинграде, взаимная поддержка перед литературной критикой - все это наполняет отношения двух друзей.

В статье "Новая русская проза" Замятин писал: "Ценно у Пильняка, конечно, не то, что глину для лепки он берет не иначе, как из ям, вырытых революцией, и не его двухцветная публицистика, но то, что для своего материала он ищет новой формы и работает одновременно над живописью и над архитектурой слова; это у - немногих <...> А у Пильняка никогда не бывает каркаса, у него сюжеты - пока еще простейшего, беспозвоночного типа, его повесть или роман, как дождевого червя, всегда можно разрезать на куски - и каждый кусок, без особого огорчения, поползет своей дорогой"10.

Несмотря на большую популярность Пильняка, критика его произведений практически никогда не прекращалась. Не нравилась независимость Пильняка и его личная трактовка происходящих в революционной стране процессов. "<...> - ты пишешь о заикательстве, - пишет Пильняк Замятину в письме 3 января 1924 года, - никому не говори, но я так "заикнулся", что совсем разучился понимать, что такое литература и как писать надо. Так, как писал раньше, писать не хочу, надоело и слишком просто - "мудрить" ведь легче всего - - и мудрствую теперь над простотой, очень трудно. - Это по двум причинам: 1) революция кончена, и у всех похмелье, "еретичество" теперь новое, надо подсчитывать, и в подсчете получается, что Россия, как была сто лет назад, так и теперь, - и Россия не в Москве и Питере (эти - за гоголевских троек ходят), а - там, где и людей-то нет, а один зверь, 2) у нас под глазами уже морщинки, растем, на месте топтаться не стоит, учиться надо не к тому, чтоб дураком умереть" (С. 263).

В 1926 году Пильняк "заикнулся" о надвигающемся культе личности Сталина, опубликовав в пятом номере журнала "Новый мир" "Повесть непогашенной луны" - о смерти командарма на операционном столе, куда тот лег по приказу вождя страны, "негорбящегося человека". Тираж номера был конфискован, в критике разразился скандал. Несмотря на нападки и запрет "Повести непогашенной луны", Пильняк продолжал и писать, и публиковаться, и руководить писателями.

В 1929 году новую "проработку" Пильняк и Замятин встретили как лидеры литературы в Москве и Ленинграде (Пильняк в то время возглавлял Всероссийский Союз писателей, а Замятин - руководил в Ленинграде). Поводом к организованной травле стала публикация в Берлине, где печатались советские писатели, повести Пильняка "Красное дерево" и романа Замятина "Мы"11.

Почти всю "кампанию" Замятин, наезжая в Москву, жил у Пильняка12. 29 августа 1929 года он писал жене: "Всеобщая паника: везде - статьи, адресованные Пильняку и мне: почему напечатан в "Петрополисе" роман Пильняка "Красное дерево", запрещенный у нас цензурой, и почему напечатан в "Воле России" роман "Мы"? Все это связано с кампанией против Союза писателей, начатой в "Лит<ературной> Газ<ете>" и "Ком<сомольской> Правде""13. Травлю Пильняк и Замятин переживали вместе, предпринимая совместные ответные шаги, последний помог другу с публикациями в Ленинграде его произведений14.

Во второй половине декабря 1930 года Пильняк обратился к Сталину с просьбой о выезде заграницу, поездка была разрешена. В январе 1931 года Пильняк выехал в США, в 1932 года - вторично поехал в Японию.

Немного позже с аналогичной просьбой к Сталину обратился и Замятин. Бросая в письме ретроспективный взгляд на историю систематических и все нарастающих шлагбаумов на пути своего творчества, он писал: "Для истребления черта, разумеется, допустима любая подтасовка - и роман, написанный за девять лет до того, в 1920 году - был подан рядом с "Красным деревом" как моя последняя, новая работа. Организована была небывалая еще до тех пор в советской литературе травля, отмеченная даже в иностранной прессе"15. В ноябре 1931 года Замятин навсегда покинул страну.

Впоследствии, в статье 1933 года "Москва - Петербург" Замятин писал: "Москва за эти годы (первых послереволюционных лет. - К.А.-П.), когда там звонко пел Есенин и великолепно рычал Маяковский, вырастила только одного нового и оригинального прозаика - Пильняка, и надо сказать, что это был типичный продукт московской почвы. Если у большинства петербургских молодых прозаиков мы найдем по-мужски крепкий, с инженерной точностью построенный сюжет, то у Пильняка сюжетный план всегда так же неясен и запутан, как план самой Москвы. Если у "Серапионовых братьев" есть родство с акмеистами, то в пестрых вышивках прозы Пильняка мы узнаем мотивы имажинизма - вплоть до его своеобразного нового "славянофильства" и веры в мессианские задачи новой России"16.

В 1937 году Замятина не стало.

Пильняк в 1937-м был арестован, в 1938 году -- расстрелян.

 

Предлагаемые 14 писем Б.Пильняка Е.Замятину охватывают период 1921-1922 годов. К сожалению, нам не известно о существовании писем Замятина Пильняку, которые, скорее всего, были сожжены при аресте последнего, и мы лишены возможности воссоздать целостную картину переписки двух писателей17.

Письма публикуются по оригиналам, хранящимся в Отделе рукописей Института мировой литературы (Ф.47. Оп.3. Ед. хр.156) с сохранением некоторых особенностей стиля автора.

Автор публикации благодарит сотрудников ОР ИМЛИ, а также доктора Дагмару Кассек (Германия) за оказанную помощь при подготовке этого материала.

 

 

1.

 

Коломна. Никола-на-Посадьях,

2-го мая ст.ст. 19211.

Второго мая - по народному поверью - начинают петь соловьи. Второго мая я имянинник. Сегодня - второе мая и утро, и я имянинник, и мне хорошо. Вот - знаете, как у Вас в детстве - на окнах жужжат большие мухи и меня прикрыл огромный колокол, именуемый Великороссией и провинцией. Утро, воскресенье, у Николы идет обедня2.

Вы понимаете?

Ну вот. Теперь дела.

В понедельник 6-го июня Вы читаете в Союзе Писателей3

Во вторник или в среду (7-8) Вы читаете в Доме Печати 4

Гржебин6 говорил мне, что в Петербург он не поедет, но пробудет в Москве до середины июня.

Вот Вам телефон и адрес: Москва, Малая Серпуховка, 6. Тел. 63-21. Николай Сергеевич Ашукин. Напишите, в какой день, с каким поездом Вы приедете (и ему и мне напишите!), он Вас будет ждать. Продовольствия не захватывайте, но захватите простыню и наволочку. Вам - отдельная, уютная комната. Ашукин - очень культурный (один из немногих в Москве и в 100 раз больше, чем я), очень милый человек6; к тому-же любит Вас и сейчас пишет вещь7, очень интересную и такую, которую следовало-бы Вам взять для "Дома Иск[усств]". Я приеду в Моск<ву> к 9 часам утра в понедельник 6-го июня. Пожалуйста, не смущайтесь, что не знакомы с Ашукиным, он встретит Вас как родного.

Из Москвы мы проедем в Коломну, - где: - читай выше:

Все мои коломенские удовольствия, маевки - я оставляю до Вас.

Voila!!

На свете уж не так скучно жить.

Письма теперь ходят плохо. Уведомьте меня сейчас же, ибо я буду беспокоиться, - дошло ли?

Теперь у меня к Вам просьба.

(Пожалуйста, если можно)

При сем прилагаю писульку академика А.Е.Ферсмана8. По этой записке можно со склада издания (в писульке названо издание, да я не могу прочесть, а Вы знаете, небось!) бесплатно набрать книг. Возьмите все, что у них есть и сложите у себя. Буду в Питере - заберу. Пожалуйста.

Потом - жму Вашу руку, целую Вас и руку жены Вашей, дорогой Евгений Иванович!

Ваш Бор. Пильняк.

 

 

2.

 

Коломна,

Никола-на-Посадьях,

27 мая 1921 г.

Дорогой Евгений Иванович!

 

Я уже отослал Вам заказное. Почта теперь серьезная. Пишу еще раз. В понедельник 6-го июня Вы читаете в Союзе Писателей. Все москвичи Вас ждут по-настоящему и по-хорошему. Квартира и продовольствие Вам: Мал. Серпуховка, 6, 1, Николай Сергеевич Ашукин (тел. 63-21). Приехав, предупредите, он Вас встретит: народ хороший. Я приеду в понедельник в 10 ч. утра - в Москву, буду искать Вас. Захватите с собой простыни. Затем поедем в Коломну, - скитаться по весям.

Вечер сейчас. Стрижи свербят небо и воздух. Валялся у открытого окна, бил комаров, читал "Мертвые души" и размышлял о Вашем рассказе - о "Куличках"1. Прочел я его уже давно, все ждал, когда прочет жена, чтобы с ней поговорить. - Хорошая вещь, Евгений Иванович, Ваши "Кулички"! Критика же - глупая вещь: когда нравится, не знаешь, что сказать, и все измышляешь: - к чему бы придраться? - Я человек "беременный": читаю, вот сейчас, "Мертвые души" - и не доволен, почему не про революцию?! - В Вас есть одно, чего у меня совсем нет и чему я завидую: вы возьмете в одной плоскости и тащите читателя по ней от начала до конца, а я, как черт, которых раньше продавали в баночках в вербное воскресенье на Красной Площади в Москве, не могу не метаться по бумаге: непокойный такой характер. Вот и теперь, пишу, - хотел было серьезную вещь написать, а получается озорство. - Хорошая вещь Ваши "Кулички".

Чтобы не быть голословным, утвердить любовь к Вам Москвичей, доставить себе и Вам приятное, - делаю аморальную вещь - выписываю, из письма Ашукина ко мне, следующее:

"Когда будешь писать Замятину, не забудь напомнить ему, что, если он задумает остановиться у меня, то чтобы захватил постельное белье. Напиши, что видеть его у себя я буду рад. Рассказы его я полюбил давно. Разумею "Уездное". А после нашего разговора с тобой, я перечитал в Скифах его "Островитян". Прелестно! Какая тонкая наблюдательность и юмор, и какое культурное скифство чувствуется в авторе!.."2

Вот, батенька мой. - Хорошо на земле, и хорошо, что есть хорошие писатели! Кланяйтесь жене своей - и простите меня, напишите мне ее имя и отчество, такой уж я невежда. Впрочем, я Вас увижу скорее, чем дойдет письмо.

Ваш Бор. Пильняк.

<приписка сверху слева:>

Расскажите мне про Петербургские новости, про "Д[ом] И[скусств]", про "Лит[ературную] Газ[ету]"3, про Серапионов, про А.М. Ремизова!

Ску - учно!...

Б.П.

 

 

3.

 

Коломна,

У Николы,

21 июля 1921.

Милый, дорогой, хороший Евгений Иванович!

Пять дней тому назад - проснулся утром, плюнул на все - и вот пять дней делаю три вещи: пишу, сплю, пишу. К черту! будет! Все мои - "Иваны-да-Марьи", "Голые годы" - ерунда. Новой вещи название "Рязань-яблоко"1.

Вот уже три недели, как вы уехали, и две недели, как лежит Ваша открытка: не писал потому, что старался обходить стол, как убийцы морги, ибо был углублен в сено, картошку, деньги... Все это свалилось: ездил в Рязань, в Дедково. - Теперь пишу, как из ведра.

И литература, и Вы, и Петербург, весь свет - очень хорошо, сплошное озорство! - В Москве не был давно, с тех пор. Подушку вашу еще не отвез: отвезу, как поеду. Как кончу вещь, пришлю ее Вам в Петербург. Вообще - пишу и принимаю заказы: не знаете ли, куда дать, где берут?!

Четверть часа назад прочел Ваше "Послание"2: о-чень хорошо! Ведь Вы очень талантливый человек, Евгений Иванович! Даже не похоже, когда глядишь на Вас: - инженер-мореплаватель, а поди ж ты! О-чень хорошо.

И литература, и Вы, и весь свет - обо всем соскучился. Напишите мне про все. Вот сейчас - позвоните Ремизову, скажите ему, что я обижен на него за его молчание, а также шлю ему поклон, целую и очень нежно люблю!

У меня мысли, как бабы на базаре: очень пестро. Поцелуйте за меня ручку Людмилы Николаевны. Напишите мне. В Туркестан, должно быть, я не поеду.3 - А завтра, чтобы раздохнуть, еду смотреть город Росчиславль, на велосипеде.

Целую Вас крепко.

Ваш Пильняк.

 

Книг мне у Ферсмана Вы не взяли?! - передайте Губеру4, попросите его.

<слева сверху:>

Зазвонили у Николы - Казанская, вечерня.

 

 

4.

 

Коломна у Николы 21 авг. н.ст. 1921.

 

Из страны, где живут дикари и где как под колоколом в воде вся Россия звучит, - я приветствую Вас - в разрухе, в голоде, в глупости - прекрасным новым с прекрасной радостью, которая идет по России, по Великороссии, пока, дорогой Евгений Иванович! Как в марте тают снега, и снега грязны, и пахнут тленом, - тает 18-20 година. Это во всей России - сверху и снизу - ворчит первым громом - общественность и сознание своих прав. Я вижу тот мартовский снег, который тает часами, на моих глазах, у меня есть факты.

Два месяца, как от Вас ни строчки. - А я писал Вам. Оба эти месяца у меня - в Коломне прошли, в Коломне, в городе Росчиславле, в Рязани. Жена уезжала на дачу, жил один, питаясь на базаре, без печки и без самовара неделями. Повесть написал - "Рязань-яблоко", сена купил, без хлеба сижу. - А сейчас - вот две недели - отдал себя Всеросс[ийскому] Обществ[енному] Комитету Помощи голодающиv, - устраиваю в Коломне местн[ый] комитет1, и по горло в голоде.

Уже осень. Дожди идут. И - надо за стол, писать. Сейчас буду писать - про Петербург "Санкт-Питер-Бурх" - и это будет памяти Блока2. Напишите мне названия книг, что можно прочитать о Петербурге. Я живу очень тормошно, и мне очень одиноко что-то. Осень. - Приезжайте ко мне на месяц, Евг[ений] Иванович, - писать в тишине! Пожалуйста. Хлеб, ведь, я куплю на днях, - продал "Рязань-яблоко" "Мысли"3.

Два месяца, как Вы - ни строчки. Как Вам не стыдно? - ведь мне так одиноко, и я так мало знаю. Вот, сего дня я пишу Вам мало, - а ведь я могу (и хочу) писать много Вам, занятного, по-хорошему, - быть Вашим поставщиком той штучки, что творится сейчас в России. А тут многое творится. Если Россия умирала и смердила эти годы - сейчас она возрождается, пусть голод и осень, пахнет в май. - Я про Вас много слышу и всех спрашиваю. Напишите мне!

Ну, а что в Петербурге? Что "Дом Искусств"? "Лит[ературная] Газета"? Что, вообще, есть и сущест[вует]. Напишите мне!

Как Вы, Ваши дела, самочувствие? Пишете? Написали пьесу?

Поклонитесь пожалуйста Людмиле Николаевне. Ваша подушка все еще лежит у меня на пианино - простите меня Христа ради. Вот, в среду - обязательно отвезу!

Жму руки. Целую.

Ваш Борис Вогау.

 

Когда я увижу себя в нем? Можно гонорарий дополучить?! (это приписка - после написания, при перечтении).

 

<приписка сверху слева:>

Как Ремизов, Тихонов, - все, - Корней Иванович?

Что Ферсман и книги - мне - из Академии?

Целую Вас! Я сейчас очень нежно думаю о Вас!

 

 

5.

 

Коломна, у Николы, 4 сент. 1921.

Ну, голубчик, Евгений Иванович! - по душам: - какие чувства у Вас были - насмешечки, злорадства, сожаления, удивления, возмущения - какие чувства, - когда Вы узнали, что З.И.Гржебин подал обо мне, вкупе с Мережковскими и Куприным, заявление в Союз Писателей о том, что им получено письмо от Московского Госиздата, запрещающее печатать мой роман1, ибо оный принят, куплен (о чем договор) Госиздатом2 - ?!..

Я Вам много писем уже писал, и ни одного от Вас - на Вашей душе грех. - А я Вам очень благодарен - вот чем. Подушка Ваша сердце мое томила, - все никак не мог в Москву свезти. Ну, собрался наконец, отвез, - ради нее ко Гржебину пошел (иначе, может, и не удосужился) пришел и - - -

- ?!???!!!!

Одним словом, в 11 часов, впервые, я узнал от З.И. Гржебина о письме из Госиздата и о суде чести. 20-ть минут двенадцатого я был в Госиздате (ветром несло, потерял спички, ибо руки ничего не держали, будучи в кулаках от судороги), а в первом часу я был у Гржебина со справкой Госиздата (печать, №, подписи) о том, что никакой "роман т. Пильняка "Голый Год" Госиздатом к печати не принят".

 

Результатов: целый ряд:

1) Подушка Ваша едет в Питер вместе с Зин[овием] Исаевичем.

2) З.И.Гржебин, во вторник 6-го сент., на заседании правления Союза Писателей в Питере должен (теперь, когда Вы получили письмо - был - уже) сообщить, что наше "дело" ликвидировано без Союза, извиниться перед Союзом и прочесть Союзу наше "письмо в редакцию"3 - о том, что "между нами остаются прежние товарищеские и деловые (он вставил!) отношения".

3) Мое "честное имя" имеет в своем синодике глупейший советский анекдот, -

- как и подобает - в вину мне - писателю, забывшему пословицу: лучше с подлецом, чем с дураком, и вообще, по глупости, нищенствующему.

- причем анекдот уже ползущий и поэтому такой, который надо ликвидировать.

4) З.И.Гржебин пять раз протер очки, чтобы пять раз прочесть мою справку, поставившую и его не особенно удачно, ибо - ну, как это называется?! - идти в Союз, не обратившись к живому человеку, в недоразумении повинному (впрочем, серьезно говоря, он ни в чем не повинен, ибо у него - письмо же было!!!).

5) Я лишился удовольствия избить Вайса4 и отделался лишь ломотой в кулаках (от напряжения) и отчаянной головной болью.

6) Перед всеми заинтересованными российскими "лит-бытами" (есть и такое!), встает таинственный - ? (надо бы нарисовать в целую страницу величиной и со всех сторон приставить носы из пятерен!) - как случилось? -

- не держу в секрете, отвечаю:

а) никогда никакого романа я в Госиздат не давал6

b) никогда никакого договора о романе с Госиздатом не писал.

c) но я должен был получить (не получил) - по письму Луначарского (Луначарский, как и Гржебин, конечно, - знали, что роман будет напечатан у Гржебина; Гржебин, как и Луначарский, конечно, - знали, что я получу премию6 {денежный паек - чтоб заткнуть рты тем, кто против "государств[енных]" премий и кто жаждет, все же, "академ[ического]" государств[енного] пайка!} от Луначарского) - от Лито субсидию-премию за то, что написал хороший роман. В архивах Лито лежит такая бумага (за подписью председателя издательско-редакционной коллегии Лито - Ив[ана] Касаткина)7, где сказано, что коллегией постановлено по предложению Лунач[арского] оплатить роман Пильняка, дабы поощрить автора, но роман не печатать. Лито понемногу ликвидируется, в частности касса Лито перенесена в Госиздат (помните, Евг[ений] Ив[анович], мы вместе еще ходили?). То, что я ходил в Кассу Госиздата (она же Лито), чтобы получить субсидию; то, что я скандалил там со всеми, начиная с Вайса и Мещерякова (по московскому обычаю, называемому - "подталкивать дело"), добиваясь денег для Лито (чтоб сейчас же их утащить из Лито); то, что по распоряжению Госиздата книга моя "Быльё" направлена Центропечатью в Главбум (ишь, какие слова) - в Главбум на переработку, как бумажный хлам; - все это говорит, что Госиздат: или - : или - : в обоих случаях гнусно, - но во всяком случае так, что и роман мой Госиздат жаждет "оглавбумить"

- а еще говорит за то, что -

- когда я пришел последний раз в Госиздат, полез к Вайсу за стол и потребовал, чтоб он дал мне справку о договоре, заключенном мною с Госиздатом, -

- он хорошо сделал, дав справку, "как раз наоборот", - ибо бит был бы, даю слово.

7) Последний из семи результатов тот, что больше я уж никогда не пойду на удочки субсидий, и даже на поезде буду ездить - или кроликом, или "на свой счет". Finita!

У Союза Писателей может возникнуть такой вопрос. З.И.Гржебин - подал на Пильняка, а потом взял обратно. Как реагировать? - я полагаю, что никак, ибо З[иновий] И[саевич] - такой же кур во щах, как и я.

Все это - чрезвычайно скучно. Пишу Вам - чтобы Вы знали все подробно и написали мне подробно о том, что было в Союзе: я ведь этого не знаю, я ведь даже не видал того письма, кот<орое> было получено Гржебиным.

В Коломне осень, тихо и хорошо. Буду писать, скучать и размышлять. Напишите мне про петербургские дела! А.М. Пешков, поледний раз в Москве, говорил мне, что "Дом Искусств" (2-ой) - вышел. Там ведь мое путешествие за хлебом8? - пришлите мне №-чка три, пожалуйста, или больше. Потом - там гонораришко остался, пришлете? - Потом, может, третий собираете? - Я дал бы повесть о Петербурге9, листа на два, памяти Блоку. - Скучно мне, что хорошего на свете?!

Потом - поцелуйте ручку Людмилы Николаевны, Ваши же жму,

и остаюсь -

Ваш Борис Пильняк-на-Посадьях10.

 

Итак, жду письма, - это же письмо можно назвать: резиновая подушка.

надул - правда подушка,

спустил - настоящая электрификация, -

совсем, как с Гржебиным.

 

<приписка слева сверху:>

Евгений Иванович,

- серьезно, -

напишите!!!

 

 

6.

 

Все по-прежнему

Никола и Коломна,

а не какой-нибудь другой

черт.

12 сент. 1921.

Государь мой!

Подушка Ваша - у приятеля моего Гржебина.

Реляция моя о ней и о "Голом Годе" - у Вас.

Письма от Вас жду - чрезвычайно, очень, - теперь с присовокуплением числа и дня, когда будете в Москве: с тем, чтоб я мог Вас вывести оттуда в Коломну. За границу меня не пускают1, буду в Коломне, чувствую себя застеночно. Пишу новую вещь - не то повесть, не то рассказ - "Санкт-Питерс-Бурх": о Китае.

Все очень плохо, совсем Китай. Собираюсь на этой неделе уехать на дачу, в Коломне же... Не знаете ли, куда сосватать "Санкт-Питерс"? - В Москве у нас организовалось писательско-издательское содружество (Зайцев, Пастернак, Чулков, Новиков, я и пр.2): Вас памятуем. Будем "скифствовать" до белого каления!

Вот и все. Очень скверно. Поблагодарите Людмилу Николаевну - за план3: пригодился очень.

Вот и все.

Приезжайте!

Ваш Бор. Пильняк.

Пришлите "Дом"4 и гонорарии(?)!

 

<приписка сверху слева:>

У меня под окном - нет березы, - у меня

Никола. А у Николы - событие: жулики сняли у

колоколов языки, потому что языки были

привязаны подошвенным ремнем. Ремни - унесли,

а языки - к стенке приставили.

 

<приписка слева, снизу вверх:>

А яблоки у меня тоже есть, ими пахнет. Как хорошо, если бы у меня была бессонница: я сплю по 12 часов в сутки (!) - с тоски, от скуки, оттого, что чувствую себя арестантом!

 

 

7.

 

Коломна.

Пильняк-на-Посадьях

Евгению Ивановичу

Замятину

2-го ноября 1921-го года

Пишет приветствие!

Замутий, епископ обезьянский1!

Понеже литература в России не есть абстракция, но личности, и поелику личности эти, как рыба в озерах, распределяется на чины китов, акул, сельдей, вобл, пескарей и басклеек, и Вы есть кит, не могу я, рыба-хряк, не высказать Вам последний раз мою обиду за неписание Ваше из Санкт-Питер-Бурх-озера в Коломну-заводь. По земле же русской ходят разные слухи.

1) Пишет Вяч. Шишков, что "Д[ом] И[скусств]", № 2, не выйдет, ибо сам себя убоялся, несмотря на то, что напечатан уже, - не выйдет во мрак неизвестности. Так ли это и какая вообще здесь зарыта собака?

2) Яковлев и Ашукин говорили Вам о нашем Московском собратстве 10, - что Вы нам дадите, как, когда?

3) В Москве был диспут о том, что иссякла ли или не иссякла русская беллетристика, вообще о ее кризисе. И докладчик, Львов-Рогачевский2, сообщил, что литература беллетристическая выедет, будучи вывезена пятью писателями, в том числе Вами и мной. Оппоненты Ваше имя оставили бесспорным, но по поводу меня (ошибочно, конечно!!) не соглашались.

Эти три пункта имеют коренную связь между собой. Я живу очень хорошо, кроме моего сожительства с издателями и скукой. Поэтому - мой паспорт в Наркоминделе на предмет загр<аничного> паспорта3 (хлопочет Луначарский), а я на той неделе уезжаю недели на полторы (а может и не уеду, - я все лето уезжаю ни с места) поеду к Сызрани, в голодающую. Поэтому - у меня к Вам вопрос. Гржебин Зиновий говорил мне, что моя "Марья"4 будет печататься в Питере в альманахе вместе с Вашим "Севером"6, - вот я и не могу ни от кого добиться, что, как и когда это будет. Кроме издательств, я боюсь еще другого сожителя: цензуры. Как с ней в Питере? Напишите мне про это, пожалуйста.

В Коломне очень тихо. Ездили охотиться на волков, - по чернотропу. Теперь ждем снега. Эх, с поросенком бы!.. После "Рязани"6 я написал два рассказа по листу, сейчас пишу еще рассказ листа в два7, - и замолкаю, по меньшей мере, на полгода, ибо запутался окончательно. Большое плавание - моему кораблю - не по носу табак, и грех тем, которые вдруг выдумали из меня российского писателя.

Милый! Евгений Иванович! Напишите мне, ей-Богу скучно!

Ваш Бор. Пильняк.

 

<приписка слева сверху:>

Поздравьте!:

У меня родился наследник моего престола, Андрей Борисович Вогау-Пильнячек. Сегодня в три часа дня ему исполнилось две недели8. Мир встретил его пасмурно, ибо

он уже испытал сладость касторки.

 

 

8.

 

Коломна, Никола.

7 ноября 1921.

Дорогой Евгений Иванович!

Письмо Ваше - получил, имянинник. Вам отослал третьего дня, поэтому сегодня - короток. Вас и Ваших башмак - жаль. На Вас, что Вы пишете статьи, а не рассказы1, - сердит! Во Львы Толстые - не выйду, хоть ребятенышь и орет.

Пишу-ка Вам: по делам ... ужасно деловой!

Вы собираете III "Дом Искусств"2? - "Санкт-Питер" - давно уже продан, сейчас кончаю "Великую Субботу" - и тоже уже продал. А вот начинаю - по любовному - малюсенький рассказ "Озера"3, - это для Вас; только это не про революцию, а про любовь, про тихую жизнь, про себя. Можно? Вы, конечно, не ответили еще мне на мое последнее письмо (и - по разному бывает, оказывается! - хорошо, что не ответили) - и поэтому, напишите мне, когда срок присыла рассказа. На бумаге его еще нет. ... Ну, конечно, пропишите и про гонорар...

Вот и все.

Да (по секрету) 1) я собираюсь в Питер с'ездить4 2) - где сейчас Горький6?

Если-бы Вы знали, как мне скучно!

От меня и доктора-строгого6

Вам и доктору-нестрогому7

Поклон.

Бор. Пильняк.

<приписка слева сверху:>

На-пи-ши-те мне!

 

 

9.

 

Коломна, у Николы,

17 дек. 1921.

Дорогой Евгений Иванович!

Ваше письмо - в день субботный - было мне субботой истинной. Шлю Вам доверенность, слова и просьбы. Сам я, все же, д[олжно] б[ыть], уеду в Берлин: дело в том, что я поеду не эмигрантом, а гражданином Российской Республики - посмотреть, ненадолго. Приехав же, напишу повесть1.

Вот Вам мое коломенское событие: три дня тому назад, закончив рассказ "Пряник медовый с миндалиной посреди"2, - одновременно закончил я новую книгу рассказов, в 8 3/4 листов, написанную за эту осень. Книжке названье: "Коломна, Никола-на-Посадьях". Слово об этой книжке - интродукция. Все рассказы этой книжки3 - сейчас в наборе. Месяца через два она освободится.

Я шлю Вам доверенность, - если ее надо заверить, заверьте в Союзе Писателей. По договору с Гржебиным, он платил мне по 100 т.р. за лист романа - для альманаха, а отдельное издание романа - из 10%. Поэтому гонорарного вопроса пока поднимать не следует: 10%-ая оплата ясна сама собою (узнайте только, мимоходом, сколько экземпляров печатается). Просьбища же у меня к Вам - вот какая: возьмите у Гржебинцев книжку мою "Иван-да-Марья", пришлите ее мне возможно скорее, я сделаю, чтобы она не походила на обед, которым угостил Вас ваш комрад. Пожалуйста. Я припоминаю - в книжке есть не только плохие рассказы, но и глупые ляпсусы. Пожалуйста. Мне б хотелось получить эту книгу до заграницы. Новая книжка не будет "Ив[аном]-да-Марьей" (будет без Ив[ана]-да-Марьи)4 - поэтому она не будет связана сроком напечатания "Ив[ана]-да-Марьи". Пожалуйста.

И еще просьбища. Вы все время мажете меня по губам "Домом Искусств" -- пришлите мне полтора экземпляра, все равно, без обложки!

Тут последние две недели я провел в Москве. В Москве - столпотворение вавилонское, штук пятнадцать альманахов, все те же и же же. У меня нет ни одной рукописи (рассказ, конченный, третьего дня, продан - уже). Возникли "Слово", "Шиповник", "Земля", а все больше трехнедельных удальцов. Впрочем, я больше пьянствовал и "нравился" ВЦИК - а от издателей бегал, ибо много уже погрешил разными многоженствами, отчего бывает кисло на душе.6 Журнал наш, о котором писал я, Яковлев и Ашукин, д[олжно] б[ыть], не осуществится, ибо ребятки (кроме Ашукина, впрочем, - не везет человеку! не берут человека!) обалдели и все рассовали, и все откладывают "окончательный сговор" на "три недели". Вы пишете роман6, - мне уже писали, кое-кто петербуржцы, что Вы "нарочно расстраиваете печень, чтобы ..." (угадайте - кто? -- не Губер, только). Очень хорошо, что пишете роман, а то "черти драковые" (Наташка-дочь переделала в драковых из драповых), даже Зайцев и Новиков (наши московские киты) начали, подобно мне, писать вещи с "разорванным планом"7! - Я, в частности, решил теперь только писать, не печатать: первую же вещь, которую напишу, пришлю Вам в "Завтра"8.

В Коломне - снег, тишина, мороз. Скоро уже Рождество, народы его предчувствуют: вчера играл в преферанс, а сегодня приглашен на "журфикс" - - в Щурово, на лощадях, к инженерам.

Ну, целую Вас крепко.

Ваш Пильняк.

Наши - кланяются!

Поклон мой доктору нестрогому!

 

<приложение 1:>

Доверенность.

Доверяю - Евгению Ивановичу Замятину - все мои авторские права и обязанности для ведения моих литературных дел в Петербурге.

Бор. Пильняк

Коломна.

Никола-на-Посадьях.

17 декабря 1921 г.

 

<приложение 2:>

Книгоиздательству З.И.Гржебина.

от Бориса Андреевича

Пильняка (Вогау)

Очень прошу издательство вернуть мне (через Е.И. Замятина) рукопись книжки рассказов "Иван-да-Марья" (без повести того же названия, кот<орая> должна появиться в альманахе). Я хочу просмотреть вновь эту книжку, ибо в ней есть никудышные рассказы, которые я заменю. Пересмотрев, я верну эту книжку, в улучшенном и дополненно-измененном виде. Сделаю все это я очень скоро. Пожалуйста.

Бор. Пильняк

Коломна.

Никола-на-Посадьях.

17 дек. 1921 г.

 

 

10.

 

Ревель1 19 янв. 1922.

Родной мой князь обезьяний!

Ревель тебе кланяется и просит передать, что посылка на днях будет выслана, на что взят у меня твой адрес. Я же кланяюсь наипаче, - тем наипаче, что виновен перед тобой.

Все письма, что были у меня, и рукопись Шкловского2 мне пришлось сдать в русской таможне, т.к. их, оказывается, нельзя перевозить за границу. Письма не так страшны, но рукопись Виктора Борисовича меня удручает; поэтому в таможне я условился, что ее вернут ему в Питер и оставил деньги на марки. Если же не вернут, попросите В<иктора> Б<орисовича>, попроси пожалуйста, выписать ее по адресу: Ямбург. Ямбургский пропускной пункт.

Там она.

Тебя, Людмилушку - целуем крепко.

Ревель - нам - является продолжением СПб-а.

Твой Борис.

 

<приписка слева сверху:>

Выезжаю отсюда через неделю.

Мне здесь предлагают продать роман3 -

за 150 мильон[ов] сов[етскими] деньгами.

 

 

11.

 

Коломна, У Николы, 5 апр. 1922 г.

Замутий, родной, князь обезьянский!

Вторник той недели выкинул меня из Берлина, чертовщиной метнулись Литва и Латвия, Москва всемирною грязью поразила: - там, в Берлине, я получил письмо, что жена больна сыпным тифом, - это было рубежом той тоски, которой тоскует все русское за границей. В Москве упал я в лужу сплетен и гадостей, - наших, литературщенных. Я глубоко возмущен тем, что было с тобой1: как все у нас по-хамски и бездарно, - это я говорю о московской - тебя - травле. Ты был прав, упрекая меня за "красно-новство", хотя Воронский2 - очень хороший человек. - О хамстве нашем - о тебе - о свалке - я хочу написать вслух, и напишу.

Ну, да. А вчера я приехал в Коломну, в тишину, в теленка на кухне, в картошку, - и в стол. Первое, что я пишу в России, - это вот это письмо, тебе: всего, всего хорошего тебе. Приезжай ко мне, пожалуйста. Я устал от трепни, сяду писать, все время буду в Коломне: роман затеваю, "Третью столицу"3. Через несколько дней я напишу тебе подробно, сейчас - - весточку лишь подать, и о делах. Просили кланяться тебе низко: Алексей Михайлович с Серафимой Павловной (письма они ждут от тебя) - и Сергей Порфирьевич с Елизаветой Викторовной4 (адрес их: Berlin, Aschaffenburger Str. 22, Fr. Ruhl эта фрейлен Рюль им и передаст письмо) (Можно послать с Кузьмичем). - В Берлине было очень тоскливо, в сущности, - Ремизов прав, когда не советует туда ехать.

Ну, да. А в Коломне - телята, заботы, картошка, полубезденежье, сиротство. Поэтому: - ну, как не стыдно, - обещал прислать жене № "Дома Искусств", и не прислал, - пришли обязательно; ведь я, как-нибудь, имею право на авторский экземпляр: пришли обязательно. Потом, если попадались журналишки-газетки, где было обо мне6, - пришли, если есть, или напиши, где было, если нет под руками (а лучше - купи и пришли).

И второе:

 

Доверенность.

Доверяю Евгению Ивановичу Замятину получить из Петербургского отделения издательства З.И.Гржебина гонорар за роман мой "Голый год", коей должен быть начислен из рассчета 10% обложечной цены и, по договору, выплачен при калькуляции и выходе книги.

Бор. Пильняк-Вогау.

Коломна, Никола-на-Посадьях, 5 апр. 1922 г.

 

Как подобает, я сижу без денег. В Берлине, с Зиновием Исаевичем я заключил договор из 15%, в немецк[их] марках, с правом - за ним - приоритета, - и этим договором предусмотрено, что договор, заключенный в России, является самостоятельной операцией, по коей расчет мне надлежит произвести в сов[етских] рублях. Авансами, в России, я забирал: от З[иновия] Ис[аевича] 1.200 т[ысяч] р[ублей] от Товия Наумовича6 11 (одиннадцать) миллионов, и ты, Евгений, должен был получить в Питере 1 миллион, - итого тринадцать миллионов двести тысяч. В Москве выходит, у Товия Наумовича, мой том "Никола-на-Посадьях" (так названо вместо "Ив[ана]-да-Марьи") - и (как раз после Пасхи!!!!) я должен получить двести миллионов: - с Товием Наумовичем мы условились, что 11 миллионов и 1.200 тыс[яч] он будет вычитать с меня, - поэтому петербургское отделение - за "Голый год"7 - должно вычесть только один - твой - миллион. Так им и объясни. Если роман уже вышел, попроси прислать мне экземпляров, возможно больше. Если тебя тормошно возиться с деньгами, попроси выслать прямо в издательство, только поторопи: денег нет. По-жа-луй-ста.

Милый, родной, хороший - очень хороший! - Евгеньюшка, приезжай ко мне, пожалуйста, пожить, побродить, поскучать. Поцелуй ручку Людмилушке, пожелай ей всего, всего хорошего. Всего, всего тебе - тоже - хорошего.

Твой Бор. Пильняк.

 

А "Дом Искусств", и еще что где мое или обо мне:

При - ш - ли. И "Голый год" тоже вели прислать (хотя, почему-то я не верю, что он появится здесь).

 

 

12.

 

Коломна, 30 апр. 1922 г.

 

Замутий, родной, милый!

Все эти дни сижу за столом, сочиняю всякую чертовщину, чувствую себя несуразно, - поэтому не написал тебе сразу.

А написать хочется, потому-что очень скучно. - Сейчас 30-ое апр., - 15 мая (по-новому, по-старому - 2) я имянинник: приезжай, тащи Людмилушку, - тащи роман (очень его хочу знать!), - а у меня тишина, благодать и чертовщина. -

- Вчера вечером пришли и рассказали: была в больнице у Мар[ии] Алекс[еевн]ы завхозка, дама как дама, у нее дочь, девочка, помню ее без штанишек, теперь ей 16. Рядом с нами, в подвале такой же избы, как моя, - в подвале, - с железкой, - живет сапожник лет 45, у него жена, 2-е детей, жена ходила к нам полы мыть, живот веревкой подвязан, отвратительная, - и он такой же. - И вот эта девочка, гимназистка, живет с ним, ходит к нему ночевать. - Не пойму. За хлеб? - не пойму, - не осмысляю, - и засело занозой. -

- Пасху пьянствовал, как подобает. - За почетного Анатоля Франса: Вс. Иванову (или еще кому?) надо уши драть1. Дни у нас тихие, благополучные, всяческого продовольствия много.

- При - ез - жай - те - е!!!

Я в Питер собираюсь, как напишу это новое мое сочинение: зарок дал.

Вот, между прочим, - дело. В Риге в советском "Новом Пути" появились - твоя "Автобиография" и мой "57" (собственно - "57": это твоя выдумка), потом отрывки из тебя, потом длиннейшая статья Чуковского. Все это без указаний, откуда взято. Будучи в Риге, я пошел это дело разъяснить (а кстати и гонорар взять), - а мне там сказали, что все эти вещи прислал, с нашего (и моего, т.е.) согласия некий петербургский литератор Лившиц2 что он и гонорар получает - продовольствием. Я все-таки (хоть и дважды платила редакция) - гонорар собрал, что-то баснословно хорошо. - Это тебе для информации. Разъясни Лившица. - В России тебя "обижают", - а в заграничной прессе тобой "товар показывают" (кстати: я не замедлил, конечно, сообщить "коллегам", что после их статей Альманах "Д[ома] Л[итераторов]" идет вторым изданием. Овце-Коган3 обескуражен, обижен и на днях получит партийно-дисциплинарный выговор. Я-же блядовать4 - решил кончить, будет, - а то и так в трубадуры затягивают... ох, и весело же будет потом на рожи смотреть - - - трубадур)6 -

- При - ез - жааай!!!

И еще к тебе просьба:

Сходи как-нибудь к Гржебину, распорядись послать мне экземпляров и вышли денег: сижу так, что приходится занимать на марки. Очень скучно. Пожалуйста. И еще пришли "Дом Искусств"

Милая Людмилушка!

Да, как-раз под Пасху я вспоминал Каменноостровский6, вас обоих, как тогда я впервые увидел у Замутия из под манжет - чертенят. - Прошел еще год. - И, конечно, я скоро приеду в Питер, к Вам. Как-то так случилось, что Питер - в мире - самый родной мне. Вот, попишу, приеду, - а пока замотался, надо оглядеться. - Выдерите уши Иванову Всеволоду за Франса. - Кусиков очень хороший человек, только его не перепьешь, а потом - восточный: помнишь, - у Ключевского есть рассуждения об азиатской (русской) дипломатии. Я человек сырой. Мы с ним - в Берлине - расстались приятелями.

Людмилушка, Милая, -

- надо тебе с Замутием к нам приехать, у нас очень сейчас хорошо. Потом вместе в Питер - - - ? Весна.

 

Целую обоих вас крепко.

Ваш Бор. Пильнячек.

Пи - ши - те!

Присылайте, если можно, всяких книг! - с твоими, Замутий, вещами.

Людмилушка, будешь в "Д[оме] Л[итераторов]" - отдай записку Губеру7

 

 

13.

 

Коломна,

У Николы, 23 июня 1922.

Евгеньюшка, милый, вождь!

(читал я в Утренниках, № 2, об этом1)

Две недели тому назад я написал тебе2, что обокрали меня в Москве на вокзале, умолял приналечь на Гржебина, чтобы гонорар прислал: ни копейки я не получил, ни копейки в доме, - надо луга снимать для сена, - на днях приезжает мать и сестра из Саратова3, - - еще раз пишу тебе с умолением. Деньги дешевеют, денег нет. Устрой так, чтоб высылали (авторские мне прислали, но, ей-Богу, я пишу не для побрякушек, - на авторские не купишь сена). Напиши хоть мне, почему не платят: я, по крайней мере, устроил бы тогда "тарарам". - Ради Бога!

Через неделю кончаю "Третью Столицу" - "самую шуточную и самую серьезную мою вещь (твои слова)", - вчера ночью всю ночь протаскался у Коломенки, в Городищах4 (помнишь, вместе ходили смотреть "татарскую печать, мамаеву"?), - ночь была всего минут двадцать, - в Питере теперь совсем ночей нет, - - мог бы через две недели приехать к вам в Питер, - нно: украли бумажник и едет мать, - опять откладывается поездка.

В Москве у Гржебина вышел еще том моих рассказов6, как получу авторские - пришлю, не покупай (но если будет возможность взять "за так", конечно, бери, отдать неимущему). И в Москве Товий что-то не расплачивается. Но до Москвы-то рукой подать, я доберусь сам. Что-то это мне не нравится. - В Москве о нас с тобой много говорят: говорят, что "Островитяне" и "Г. Г." - лучшие книги, что вышли за эти годы. Нас с тобой черт ниточкой связал: получил вчера письмо из Москвы, один "умных дел мастер" - написал о нас статью: противо-по-ставляет6!

Да, так-то. Книги выходят, гонораров не платят, говорят хорошие разговоры, - а вот где напечатать "Третью столицу" (4-5 листов) - не знаю (для отдельного издания она продана "Слову"7, в Берлине), - не знаешь ли, так, чтобы это было скоро и не меньше 100 за лист.

А в Питер, все равно, если не сейчас, то попозже - приеду. ТЕБЕ, ЛЮДМИЛУШКА, ПОКЛОН -

А если Вы оба соберетесь ко мне, буду ОЧЕНЬ рад: тем паче, что в Коломне, у Николы мои дни подсчитываются: осенью меня здесь уже не будет, я переезжаю в Деревню, в Кривякино8, в усадьбу, поближе к Москве.

Евгеньюшка, милый, вожак! - ради Бога, отпиши мне про Гржебинов & гонорар, СКАЖИ, чтоб слали, а то буду скандалить. ЛЮДМИЛУШКА, ПОТОРОПИ - ПОТОРМОШИ ЕВГЕНЬЮШКУ - - -

Целую Вас обоих крепко.

Получил твое, Людмилушка, письмо.

Скажи Гржебину, что я буду драться, МОРДУ РАСШИБУ. ДЕНЬГИ нужны.

С письмом Чуковского виноват не Чуковский, а Толстой9. Думаю, что это письмо частное: за глаза и царя ругают. Я, вообще, никогда не сержусь на людей, - и думаю, что в данном случае Чуковского пожалеть надо, он уж и так обжигался много - на Уэллса10, теперь: я это объясняю "детскостью" его характера. Толстой же поступает по-свински, вообще, обалдел. И Толстого мне жалко. -

- А меня понимать надо просто: не нравится мне "Накануне", нехорошо, - письмо мое, конечно, эзопское, - нно...

Из "Накануне" я ушел, о чем оповестил миру письмом в Утренники, Новую Русск[ую] Кн[игу] и в "Накануне"11.

Если бы ты знал, Евгеньюшка, какую свистопляску это вызвало в Москве у начальства: очень сердиты - - -

ЛЮДМИЛУШКА

ЕВГЕНЬЮШКА} НАПИШИ!

Я теперь Коломенский абориген:

на Москву сердит и

туда носу не кажу.

 

Евгеньюшка, ты близок к "Эпохе"12 -

- нельзя ли туда продать листик, полтора, -

печатанное уже, для маленькой книжечки - - ??

сколько платят - - -

И еще:

В Париже выходит журнал "Clarte"13, - в Питере (печатали) есть его экземпляры - как бы найти его адрес? - если можешь,

пожалуйста. Очень надо. Во главе этого журнала стоит А.Барбюс,

можно и его адрес.

 

<Внизу, зачеркнуто:>

Евгеньюшка, - ты книжнык - Ремизов мне несколько раз писал, -

просит выслать ему (для издания, для хлеба) книги его:

Русския женщины, изд. Скифы

Лук укрепа, изд. Лукоморье

Бесовск. действо

Иуда                             } Тео

Николины притчи, - Парус14

 

Сам знаешь, как сидеть без своих книг. Достань, пошли ему.

 

 

14.

 

Коломна, у Николы.

20 ноября <19>22 г.

Евгеньюшка, родной.

Христа ради не сердись, что не пишу: судьба моя такая, что не успеваю ничего, ругаюсь, топорщусь, балдею. Сегодня получил сразу три твоих письма + еще одно, о тебе.

1) О загранице. Ну, пойми ты, в каком я дурацком положении - месяц тому назад ломал копья, чтоб ты не ехал, - теперь надо всю артиллерию перестраивать - как раз наоборот1. Очень сложно и очень медленно. Все же, не невозможно. Думаю, приехать тебе в Москву - стоило бы, - причем, я буду в Москве около 1-го декабря. Когда соберешься ехать, - телеграфируй Воронскому (Леонтьевский, 23, к-во "Круг", Александр Константинович) и мне в Коломну.

2)х) Воронский пишет о тебе статью2, очень длинную, положительную. Мы имеем в помыслах пригласить тебя членом артели "Круга" (что дает немалые возможности). "Мы" - у Воронского3. Воронский находит возможным устроить его в печати, - но предварительно надо сговориться. - § 2 этотх) - и есть тот путь, коий предпринял я ради твоих дел. Мне думается, он единственный, - но он медленный путь, - не раньше, как появится статья Воронского, как выйдет 1 № "Круга". - - - Полагаю, что питерские твои хлопоты впустую. Живем во времена дипломатические. Приезжай. "Кругом" не пренебрегай.

3) Насчет двуспального двоежонства4 - решай сам, как надо. Ты в этих делах умней.

Я чувствую себя очень усталым, обалделым. Все же сейчас пишу -

всякую хуевину.

Людмилушку - поцелуй крепко, а еще поцелуй в душку ту мужнюю жену, с коей я пил на братское общество у Людмилушки на имянинах.

Целую.

Твой Пильняк.

<приписка сверху слева:>

Не забудь, при поездке в Москву, 2 дня уделить Коломне, - теперь сообщение oтличное.

 

 

Вступительная статья, публикация и комментарии Киры Андроникашвили-Пильняк



См. также:
Борис Пильняк: Житие "на Посадьях"
(Годы, проведенные писателем в Коломне: 1918-1924)

Домик в Коломне
(Совместный шутливый рассказ (1922) Б.А.Пильняка, Н.Н.Никитина, Е.Д.Зозули, М.Г.Розанова (Н.Огнева)

Борис Пильняк в Угличе
(Осень 1928 года)

Ю.Анненков. Портрет Евгения Замятина. 1921

Ю.Анненков. Портрет Евгения Замятина. 1921

Борис Пильняк. Коломна. 1922

Борис Пильняк. Коломна. 1922

Коломна. Пятницкие ворота и дом Луковкина. 1890-е годы

Коломна. Пятницкие ворота и дом Луковкина. 1890-е годы

Борис Пильнякс женой М.А.Соколовой и детьми Андреем и Натальей. Коломна. 1922. Архив Н.Б.Соколовой

Борис Пильнякс женой М.А.Соколовой и детьми Андреем и Натальей. Коломна. 1922. Архив Н.Б.Соколовой

Борис Пильняк. Коломна. 1922. Архив Н.Б.Соколовой

Борис Пильняк. Коломна. 1922. Архив Н.Б.Соколовой

Рисунок на оборотной стороне письма Б.Пильняка от 30 апреля 1922 года Е.Замятину

Рисунок на оборотной стороне письма Б.Пильняка от 30 апреля 1922 года Е.Замятину

Почтовая открытка. Борис Пильняк. Москва. 1924

Почтовая открытка. Борис Пильняк. Москва. 1924

 
Редакционный портфель | Указатели имён и статей | Подшивка | Книжная лавка | Выставочный зал | Культура и бизнес | Подписка | Проекты | Контакты
Помощь сайту | Карта сайта

Журнал "Наше Наследие" - История, Культура, Искусство




  © Copyright (2003-2016) журнал «Наше наследие». Русская история, культура, искусство
© Любое использование материалов без согласия редакции не допускается!
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № 77-8972
 
 
Tехническая поддержка сайта - webgears.ru