Журнал "Наше Наследие"
Культура, История, Искусство - http://nasledie-rus.ru
Интернет-журнал "Наше Наследие" создан при финансовой поддержке федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Печатная версия страницы

Редакционный портфель
Библиографический указатель
Подшивка журнала
Книжная лавка
Выставочный зал
Культура и бизнес
Проекты
Подписка
Контакты

При использовании материалов сайта "Наше Наследие" пожалуйста, указывайте ссылку на nasledie-rus.ru как первоисточник.


Сайту нужна ваша помощь!

 






Rambler's Top100

Музеи России - Museums of Russia - WWW.MUSEUM.RU
   
Подшивка Содержание номера "Наше Наследие" № 85 2008

 

Владимир Потресов

"В капищах Ваала Ваших жертв не было..."

 

В биографическом очерке, основанном на семейных воспоминаниях, материалах Бахметевского архива (БАР, Колумбийский университет, Нью-Йорк, США) и ряде других материалов, рассказывается о моем деде, популярном в начале ХХ века журналисте, литературном  и театральном критике, поэте Сергее Викторовиче Потресове. Наиболее известный его псевдоним — Сергей Яблоновский. В середине 1918 года он вынужден был бежать на юг России, а в конце 1920 года С.В.Потресов-Яблоновский оказался в Париже. Скончался в 1953 году, похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Здесь, впервые на родине, публикуется малоизвестный очерк Сергея Яблоновского «Из беженских скитаний».

Автор выражает признательность Бахметевскому архиву за возможность работы с фондом С.В.Потресова и за предоставление необходимого  для публикации материала.

 

Родился Сергей Потресов 15 ноября 1870 года в семье харьковского адвоката, присяжного поверенного Виктора Ивановича Потресова. Мать, Аделаида Ксаверьевна, урожденная княжна Яблоновская, была за прадедом вторым браком. Согласно семейной легенде она была последней в «нашей» ветви рода Яблоновских1.

Потресовы — потомственные дворяне Орловской губернии; последним помещиком в роду был Иван Потресов (мой пра­прадед). В Орловских краях было село Потресово, но, возможно, оно бесследно уничтожено в Великую Отечественную войну. С.В.Потресова-Яблоновского нередко путают с А.Н.Потресовым (Старовером), видным меньшевиком и противником Ленина. Он приходится троюродным братом моему прадеду.

Харьковчанка Ольга Морозова2, знавшая Сергея Потресова с детства, писала в эмиграции: «…отец его, популярный харьковский адвокат, чувствуя приближение смерти, просил своего друга, моего отца (тогда директора Харьковского Землед<ельческого> училища), взять к себе его сына Сергея и сделать из него хорошего сельского хозяина. Отец взял. Так в нашей семье появился маленький худенький мальчик с большими черными мечтательными глазами. Ему было тогда 12 лет, но вы­глядел он не старше восьми»3.

Сельским хозяином Сергей Потресов не стал, как не стал и адвокатом, хоть и поступил на юридический факультет Московского университета. С детства он писал стихи, а в выборе основы жизненного пути сыграла роль, быть может, географическая близость имений его матери и знаменитой актер­­ской династии Рыбаковых:

«Село Пересечное, Харьковской губернии. Ударение следовало бы поставить на слоге “сеч”, от глагола пересекать, но все ставят его на “рес”: Перeсечное. В нем усадьба с хорошей библиотекой. Это имение... На столбе, стоявшем у ворот, дощечка; на ней значится: “Усадьба купца третьей гильдии Николая Хрисанфовича Рыбакова”. Того самого, который у Остров­ского “сам” смотрел на игру Геннадия Демьяновича Несчастливцева: “Подошел ко мне Рыбаков, положил мне руку на плечо и говорит: ‘Ты, — говорит, да я, — говорит, умрем, — говорит... Лестно’”.

Усадьба Рыбакова — почти наша родовая усадьба: Павлина Герасимовна — жена артиста, Каролина и Антонина Герасимовны — ее сестры, и “сам” он были большими друзьями моей бабки; Каролина, бывшая гувернанткой моей матери, и скончалась в нашем доме. Дети Рыбакова, — Костя, впоследствии артист Московского Малого театра, мало похож на отца темпераментом — мягкий и рыхлый — лицом походил на него чрезвычайно. В Несчастливцеве гримировался под отца,
и, увидев его в этой роли, моя мать испугалась: она увидала перед собою Николая Хрисанфовича. <…>

Итак, тремя поколениями мы тесно связаны с Рыбаковыми
и очень часто проводили лето в этой усадьбе. Когда, после долгого перерыва, я приехал туда уже с женою и детьми, старые крестьянки-хохлушки, обнимая меня, говорили: “Та це ж наш Сэрежка приехав!” <…>

В моей юности было несколько случаев, когда я входил в театр больной лихорадкой, и казалось, что я вхожу в священное место, на котором не смею стоять; что сейчас раздастся голос, слушать который недостоин не подготовившийся к этому.

Впервые испытал я это чувство почти религиозного ужаса, когда, совсем еще зеленым юнцом, шел смотреть “Гамлета”. Произойдет откровение; сейчас появится печальный датский принц и передо мною раскроется, объяснится то великое, что смутно, неосознанно предчувствует моя душа»4.

 

С 1893 года Сергей Яблоновский стал постоянным и, возможно,
одним из главных сотрудников газеты «Приазовский край»5, издававшейся в Ростове-на-Дону. «Быть запевалой в этом редакционном хоре, — отмечал Яблоновский, — было чрезвычайно легко, и никаких заслуг для этого не требовалось. В то время, да и долго еще потом, провинциальная пресса находилась в младенческом состоянии. Образованных, даже просто интеллигентных людей, то есть, кое-что читавших и более или менее развитых, не было почти совсем.<…> Я писал в этой газете и публицистические статьи, и беллетристические рассказы, и лирические стихи, и театральную, а также всякую иную критику»6. Однако из статьи театроведа Веры Соминой «Сергей Яблоновский, портрет»7 известно, что в 1890–1891 годах еще студентом Потресов «пробовал свое перо в маленькой местной газетке “Кубанские ведомости”8 в Екатеринодаре». Скорее всего, он посылал статьи в это издание во время учебы в университете, который так и не окончил.

Работал Сергей Потресов под разными псевдонимами9, но в Ростове публике особенно полюбился Комар, — под этим именем молодой журналист в рубрике «Свет и тени» часто писал бойкие злободневные стихотворные фельетоны. В жизни Ростова театр играл огромную роль, горожане охотно ходили на драму, оперу, оперетту, которые давались в Асмоловском театре10 на Таганрогском проспекте или городском театре на Садовой11. В оперетке царила труппа Блюменталь-Тамарина12, покорявшего публику злободневными куплетами, которые порой предвосхищали то, что утром появлялось в газетах. Объяснялось это так: в антракте к Тамарину в уборную заявлялся Комар и быстро сочинял куплет за куплетом.

После инцидента (Потресов обругал нетрезвого метранпажа), закончившегося судом чести, газетчик объявил, что уезжает
в Петербург: здесь прежде всего сказывалось желание провинциала покорить столицу, но было и еще кое-что.

Незадолго в Ростове гостил петербургский генерал и издатель по фамилии Погожев, который загорелся напечатать стихи начинающего поэта Потресова, и к моменту конфликта как раз началась работа по подготовке книги.

Прибыл Сергей Потресов в столицу с рекомендательными письмами актера Далматова13 к драматургам П.Гнедичу14 и И.Потапенке15, критику А.Кугелю16.

Однажды прислуга гостиницы, передавая деду гранки будущей книги, вдруг объявила:

— А у нас в номерах живет еще один поэт, Минский17.

Знакомство состоялось. Минский работал тогда над переводом «Илиады», и Потресов, подражая ему, написал что-то вроде «Шахматиады»18, поэмы, в которой с точностью до хода воспроизводил волновавшую тогда просвещенную публику решающую партию шахматного турнира в Будапеште между знаменитыми в те годы Чигориным и Харузеком.

В Петербурге начинающий стихотворец — не без влияния Минского, и отчасти потому, что перевод Фета ему решительно не нравился, — начал переводить «Метаморфозы» Овидия. Переложения «Фаэтона» и «Нарцисс и Эхо»19 Потресов отправил поэтическому мэтру Аполлону Майкову20. Тот, в ответном письме похвалив переводы, пригласил автора к себе на дачу в Сиверскую.

Позже дед еще неоднократно посещал Аполлона Николаевича, принес ему выпущенную генералом-благотворителем книгу своих стихов21, про которую мэтр сказал, что автор поторопился.

Дед поступил со своим изданием так, как, по его мнению, это делали настоящие поэты: «…я уничтожал потом свою книгу везде, где ее находил. Последний эпизод этого рода произошел уже в Париже. Одна моя новая знакомая спросила меня:

— У вас есть книга стихов?

— Была; теперь, вероятно, уже нету: я ее усердно истреблял.

Лицо моей знакомой вытянулось:

— А я нашла здесь в книжном магазине и принесла вам; думала, что это доставит вам удовольствие…»22.

Этот экземпляр он не уничтожил, впрочем, как и тот, который с десятком цензурных штемпелей почти через полвека после смерти деда попал ко мне как щедрый дар одного молодого ростовского журналиста.

По впечатлению Потресова, Майков отнесся тогда к его книге слишком снисходительно: указав на отдельные недостатки, он призывал деда бросить журналистику: «Если вы сделаете из своей музы кухарку, то она на другой же день нагрубит вам и потребует у вас расчета».

Потресов его тогда не послушал и не жалел: «Кухарка, — уверял он, — пришедшая вслед за музой, на протяжении полувека исправно стряпала на артель в несколько миллионов
человек».

«Из моей поэзии, — писал в Париже Потресов, — осталось только одно стихотворение, написанное мною в девятнадцатилетнем возрасте, “Яблоня”, положенная шесть раз на музыку. И до сих пор еще я иногда слышу, как люди декламируют и мелодекламируют: “Полная сил, ароматная, нежная, // Яблоня в нашем саду расцвела”23

Как-то, когда я сидел со Станиславским у Федотовой, он сказал мне:

— Если б вы знали, сколько раз ежегодно, на экзаменах, я — в театре, Гликерия Ивановна — в Филармонии, выслушиваем вашу «Яблоню». Скажет экзаменующийся гекзаметр, басню: — Ну а лирическое стихотворение вы какое прочтете? — “Яблоню”… — Ну, читайте “Яблоню” (Станиславский произнес послед­нюю фразу со вздохом)».

 

На этом его поэтическая карьера завершилась: как раз выяснилось, что харьковской газете «Южный край»24 требуется фельетонист, и дед вернулся к прошлому занятию, нисколько не смущаясь ретроградной сущностью этого печатного органа.

«Я на второй странице, — позже отмечал он, — со всем юным пылом налетал на то, что проповедовалось на первой; харьковцы сразу выделили меня, я быстро вошел в жизнь города, стал членом многих прогрессивных обществ»25.

Именно благодаря публицистическим выступлениям в этой газете, театральным рецензиям и портретам к Яблоновскому пришла известность.

Автор антологии «Театральная критика российской провинции» А.П.Кузичева26 приводит такой пример:

«Вспоминая свою юность, тогдашнюю неудовлетворенность собственной игрой, П.Орленев рассказывал, какую огромную, решающую роль сыграла в его судьбе рецензия С.Яблонов­ского. В небольшой работе молодого актера критик угадал большой талант: “Разругав в восьми строчках Далматова за роль Грозного, автор посвятил маленькой роли царевича Федора Иоанновича, которую я играл, всю дальнейшую статью <...>. Он писал: ‘Я уверен, что если свет рампы увидит вторую часть трилогии Толстого, я предсказываю этому актеру (он даже не назвал имени) мировую известность’. Я спросил Качалова и Тихомирова: ‘А что это за вторая часть трилогии?’ Они мне объяснили, я их попросил достать ее. Они на последние деньги купили трилогию А.К.Толстого и привезли ее мне. Когда я дошел до пятой картины: ‘Я царь или не царь’, — я вылил все оставшиеся напитки в раковину и дал себе слово ничего не пить, пока не сыграю ‘Царя Федора’. С тех пор почти два года я бредил этой ролью”».

Харьков в то время считался городом театральным, кроме того, здесь гастролировали практически все крупнейшие столичные театры. Актерский портрет, который до него особенно не был в моде, постепенно стал доминирующим жанром в театральной критике Яблоновского: «Развернутых статей, обзоров или театральных портретов в это время газета “Южный край” не помещала, пока не появился Потресов. Весной 1897 г. он написал большую рецензию о В.П.Далматове в роли Грозного в трагедии А.К.Толстого (Южный край. 1897. № 5607. 6 мая). Раздел “Театр и музыка” стал занимать с тех пор за­служенное место, а театральная жизнь города получила интересное освещение»27.

В своей фундаментальной статье известный петербургский искусствовед Вера Сомина28 пишет: «Яблоновский напечатал цикл очерков под общим заглавием “Около театра”29. Они посвящены актерам, с которыми автор был близко знаком, и все же — это не мемуары, скорее работы историко-критического жанра. Афористичные характеристики чередуются с развернутыми описаниями отдельных ролей <…>. Так, Стрепетова названа “великой бабой”. Но о ней и подробно в “Семейных расчетах” Н.Н.Куликова, и главное итоговое: “Стрепетова — гений страдания, доведенного до своих крайних пределов. Переходила она и эти пределы <...>. ‘Как вы это делаете?’ — спросил я ее. — ‘Разве я что-нибудь делаю. Я ничего не делаю...’. Только душу распинает, а остальное приходит само собой”». В том же журнале поместил Яблоновский «Наброски о Малом театре», в частности, в них тривиальное уже в то время сравнение Москвы с Петербургом выражено изящно и оригинально: «Москва — халат, пиджак, поддевка; Петербург — фрак, визитка, смокинг; московский актер может быть мешковат, несколько провинциален, его так легко представить себе помещиком; петербургский — элегантен, нервен, столичная штучка; московская артистка полна, круглолица, глаза с поволокою; петербург­ская — фигурой змеиста, лицом худощава, чуть-чуть с истерикой. Они даже говорят на двух разных русских языках <…>»30.

В то же время Сомина отмечает: «Эстетическая программа критика весьма расплывчата. Он ценил классический сценический реализм и прежде всего актерскую индивидуальность». В 1904 году Яблоновский писал: «Уметь представить свою душу и иметь такую душу, которую бы стоило представить, вот то, что требуется от актера»31.

Формально Яблоновский-критик принимает режиссерский театр, сочувствует режиссерским усилиям в создании цельного спектакля. В конкретных же рецензиях, подробно разобрав пьесу, бросив одну-две фразы по общей характеристике спектакля, он поспешно переходит к разбору игры. Ансамбль для него — сочетание индивидуальностей, роль — способ проявления индивидуальности, и только яркость этого проявления — успех спектакля. Признавая удачей В.Э.Мейерхольда тонкую, строгую стилизацию в «Сестре Беатрисе» М.Метерлинка, Яблоновский неожиданно переворачивал «дифирамб» и режиссеру, и В.Ф.Комиссаржевской: «Как будто так и нужно, как будто в этом и задача, но думалось, а что, если бы вдруг явилась тут Стрепетова? Не поняла бы она стиля, опрокинула бы всю гармонию <...> да открыла бы такие раны, такие муки, что забыли бы мы об эстетике, и мучались бы, и наслаждались бы»32.

Последовательным традиционалистом Яблоновский тоже не был, как не был и вообще сторонником какого-либо одного направления в искусстве.

Он признавал и необходимость обновления реализма на других, модернист­ских путях. «Театр <...>, — писал критик о Художественном театре, — сделав очень многое для утверждения реализма, теперь ищет новых путей в стороне символизма и схематизации»33. Постановку полюбившейся ему «Жизни человека» Л.Н.Андреева он принял только в Художественном театре, назвал ее «великолепной симфонией», созданной на основе мелодии из блоковского «Балаганчика», хотя сам спектакль Мейерхольда считал неудачей, новацией ради новации.

А в выпущенной в 1909 году книге «О театре»34 Яблоновский дает блистательные портреты и М.Н.Ермоловой, и В.Ф.Комиссаржевской.

 

В 1898 году Сергей Яблоновский в Харькове женился на Елене Александровне Клементьевой. А в 1901 году его пригласили в Москву на должность соредактора «Русского слова»35, в газету, издававшуюся «более чем в миллион экземпляров, — вспоминал позже Яблоновский. — Этот тираж превышал тираж всех русских газет вместе взятых. Это значит, что в эти годы я ежедневно беседовал примерно с пятью-семью миллионами людей. Вел я общественный фельетон, театральный отдел, писал по вопросам искусства»36.

Елена Александровна после женитьбы стала собирать публикации мужа и наклеивать их в альбомы. К 1915 году она подсчитала, что из них «…могло бы выйти двести девятнадцать томов ежемесячника формата и объема популярного тогда “Вестника Европы”». «Объясняется это тем, — писал С.Яблоновский, — что, кроме ежедневного фельетона в “Русском слове”, я часто помещал в нем и критические статьи, посылая, в то же время, по две статьи в неделю в две провинциальные газеты»37.

У Потресовых было пятеро детей. Старшая умерла в раннем детстве от аппендицита, поэтому удалению отростка превентивно подверглись все дети: Софья — 1900 года рождения, Александр (мой отец) — 1902-го, Владимир и Елена — 1910 и 1915, соответственно. По воспоминаниям отца, семья жила в Москве, довольно часто меняя квартиры, причем дед любил дома-модерн, нанимал, как правило, десять-двенадцать комнат, с прислугой, старшие до поры имели гувернеров, а младшие — бонн.

Несмотря на несметное число публикаций, постоянную работу в театре, Сергей Яблоновский руководил литературными «вторниками» Московского Художественного театра, являлся членом Московского литературно-художественного кружка, позже председательствовал в Обществе деятелей периодической печати и литературы.

«Дело было в 1907 году, — вспоминал В.Ходасевич об одном из вечеров в Московском литературно-художественном кружке. — Одна приятельница моя где-то купила колоссальнейшую охапку желтых нарциссов, которых хватило на все ее вазы и вазочки, после чего остался еще целый букет. <…> Не успела она войти — кто-то у нее попросил цветок, потом другой, и еще до начала лекции человек 15 наших друзей оказались украшенными желтыми нарциссами. Так и расселись мы на эстраде, где места наши находились позади стола, за которым восседала комиссия. На ту беду докладчиком был Максимилиан Волошин, великий любитель и мастер бесить людей. <...> В тот вечер вздумалось ему читать на какую-то сугубо эротическую тему — о 666 объятиях или в этом роде.

О докладе его мы заранее не имели ни малейшего представления. Каково же было наше удивление, когда из среды эпатированной публики восстал милейший, почтеннейший С.В.Яблоновский и объявил напрямик, что речь докладчика отвратительна всем, кроме лиц, имеющих дерзость открыто украшать себя знаками своего гнусного эротического сообщества. При этом оратор широким жестом указал на нас. <...>»38.

Убежденный реалист, Яблоновский не желал признавать новаторства в творчестве, считая его трюкачеством, попыткой привлечь внимание, подменой подлинного таланта. Футуристов он презрительно именовал «бурлюками и другими писателями»39. Отношения были напряженные, в шестидесятые прошлого века дочь К.Бальмонта Нина Бруни рассказывала автору этих строк: «При мне Маяковский взбил на палитре белила и воскликнул: “А это — мозги Яблоновского!”».

Много позже время расставило все по своим местам. Так, во Франции, в Капбретоне Бальмонт записал в альбом Яблоновского: «Коль враг стал друг, вдвойне ценю его, // Вдвойне тогда сверкнул Миросоздатель. // Мне радостно приветствовать того, // Кто в младости мне крикнул “Поджигатель!”»40.

 

Как и большинство людей его круга, Яблоновский после 1905 года примкнул к партии Народной свободы, члены которой именовались «кадеты» — конституционные демократы. Надо отметить, что общим местом в подавляющем большинстве биографий деятелей науки и культуры начала ХХ века, опубликованных в последние годы, является тезис: Февральскую революцию он встретил с восторгом, однако октябрьский переворот не принял. Не избежал этой участи и Яблоновский, в том числе и в упоминавшейся статье Веры Соминой. Однако сам он в революциях прежде всего видел зло. Оказавшись свидетелем того, как в 1905 году рабочие сожгли типографию Сытина, где печатались книги для народного просвещения, он всегда с душевной болью вспоминал о драматизме этих событий41.

И все же Яблоновский, увлеченный общей иллюзией свободы, связанной с грядущими позитивными, как полагал, изменениями в стране, сочинил, по его выражению, «опыт народного гимна» на музыку композитора П.Н.Ренчицкого с посвящением «обновленной России»42. Позже Яблоновский писал: «Без конца горд только тем, что никогда и не в каких писаниях и в этом гимне тоже не было у меня ничего злобного и кровожадного. “Гимн” начинался словами: Благословен будь наш путь благородный // К воле вперед и вперед // Славься и крепни в России свободной // Русский свободный народ!»43. Тогда, в 1917 году, в заседании педагогического общества, исполненный великолепным басом Мозжухиным44 по требованию присутствующих, он прозвучал девять раз. В связи с этим Яблоновский вспоминал трагикомическую ситуацию: когда он договорился о печати тиража «Гимна» за собственные средства на фабрике Мамонтова с ежемесячным погашением долга, к нему явились «…на квартиру мамонтовские рабочие и потребовали, чтобы я уплатил следуемое немедленно, иначе они от меня не уйдут. Я не помню, как я вышел из этого положения, но помню суровые решительные лица моих гостей, сумрачно смотревшие, и без слов говорившие, что мне объявлена война». Кстати, в то время писался другой гимн, и автор его, упоминавшийся нами Минский, включил в него совсем другие слова: «Пролетарии всех стран соединяйтесь! // Наша сила, наша воля, наша власть! // В бой последний как на празд­ник собирайтесь. // Кто не с нами — тот наш враг! Тот должен пасть! // Мир возникнет из развалин, из пожарищ…»45

В своих политических убеждениях, равно как и в нравственных позициях, Яблоновский был подчеркнуто последователен, никогда не менял раз и навсегда выбранных ориентиров, что привело в дальнейшем к полному расхождению с некоторыми «братьями» по эмиграции, в том числе с Буниным46. Василий Иванович Немирович-Данченко47, одно время сотрудничавший с Яблоновским в «Русском слове», писал ему: «Вы всегда принадлежали к тем редким исключениям в литературе, которыми она справедливо может гордиться. Часто в без­оглядном увлечении ею, Вы ни разу не омрачили своего духовного облика ни нравственным, ни политическим диссонансом. Вы никому и ничему не подслуживались. В капищах Ваала Ваших жертв не было»48. Именно эти строки мне и захотелось поместить в заголовке своего очерка о деде.

Уделяя массу времени профессиональной работе, общественной и партийной сферам, Сергей Яблоновский занимался воспитанием детей, помогал гимназии Кирпичниковой на Знаменке, где учился его сын Александр Потресов. Сын Василия Качалова Вадим Шверубович вспоминал, как в рождествен­ском (1916 г.) гимназическом спектакле ему поручена была роль Бориса Годунова. Учительница русского языка приходила в отчаяние от игры сына известного актера и, по воспоминаниям Шверубовича, «позвала на помощь отца моего одноклассника, очень известного в то время театрального критика “Русского слова”, писателя-очеркиста и знатока театра Сергея Викторовича Яблоновского (Потресова). Он попробовал поработать со мной, объяснял мне смысл каждой фразы, каждого слова, пытался даже показывать мне интонации, но ничего у меня не выходило, я только злился на его трюизмы <…>»49.

Между тем, унаследовав от отца-юриста ораторские способности и отточив их на юридическом факультете Московского университета, Сергей Яблоновский умел подчинять аудиторию. Вера Сомина пишет50: «…он боролся со страшным злом — волной юношеских самоубийств, прокатившейся по России 1900-х годов; он ездил по всей стране с лекциями, беседовал с молодежью, внушал веру в жизнь, бодрость духа. Эта же тема раскрывалась в его рецензиях того времени. Все его выступления темпераментны, эмоциональны. Само по себе «нравственное безразличие» общества вызывает его беспощадный гнев. Защищает публицист простые, необманные ценности, смело провозглашает банальные истины: “Все есть в человеческих душах: самое великое и самое ничтожное, самое благородное и самое подлое, скотское, низменное <...>. Вопрос только в том, что захотим принять мы и от чего отвернуться. Что сочтем доблестным и что — постыдным”51».

Помимо постоянных публикаций в «Русском слове» и провинциальных газетах, рецензии и статьи Яблоновского печатались в журналах «Театр и искусство»52, «Рампа и жизнь»53 и других…

О первых месяцах после октябрьского переворота Яблонов­ский писал почти десять лет спустя: «Переживавшееся тогда время характеризовалось полной неопределенностью позволенного и запрещенного: еще на митингах можно было произносить страстные речи против большевиков, но все и каждую минуту находились в ожидании всяких расправ, за какую угодно вину и безо всякой вины. Еще продолжали выходить прежние “буржуазные” газеты, но на них уже обрушился целый ряд кар. Чуть ли не наибольшая в Европе типография Сытина, где печаталось до этого времени “Русское Слово”, была реквизирована. Большевики печатали там свои “Известия” на огромных запасах чужой бумаги, которую они, расходуя, в то же время заложили в банке за два с половиною миллиона. “Русские Ведомости” — газета, которую никогда не решалось тронуть даже самодержавное правительство, считаясь с исключительным уважением, которое она завоевала в стране, — были закрыты, и, после больших усилий, возродились под пикантным названием “Свободные Вести” (за точность названия не ручаюсь, но ручаюсь за его смысл. — С.В.Я.). Еще функционировали политические партии, но чуть не ежедневно на них совершались набеги, происходили обыски, аресты, высылки, расстрелы. Террор еще не был возведен в стройную последовательную систему, но постоянно проявлялся, и все чувствовали себя в положении попавшего в капкан животного: вот-вот явятся и расправятся. Повсечасное ожидание ужасов создавало в населении тупую, оскорбительную покорность»54.

Летом 1918 года Яблоновский оказался в Перми: по заданию партии Народной свободы он читал в городах Урала и Сибири публичные лекции, в которых наивно пытался привлечь сторонников к свой партии. «…В мое отсутствие у меня был произведен обыск и выемка, на которые я совершенно не рассчитывал: своих взглядов я не только не скрывал, но всячески старался открыто распространять их: писал статьи, выступал с публичным словом — одним словом, жил в стеклянном доме, и искать у меня было нечего.

Обыск я могу приписать только личной мстительности большевиков: чуть ли не накануне его под моим председательствованием прошло общее собрание Московского общества деятелей периодической печати и литературы, на котором мы исключили из состава общества неистовствовавшего над прессой комиссара по делам печати Подбельского55 (бывшего хроникера «Русского Слова»), исключили точно так же комиссара по иностранным делам профессора Фриче56 и поставили на вид поэту Валерию Брюсову всю двусмысленность его положения на службе у большевиков, в качестве — в то время — аполитичного регистратора выходящих в свет книг и журналов57.

Свидетели обыска мне передавали, что записную книжку исследовали очень долго, и хотя даже приблизительно не могли добраться до того, в чем именно заключалась беседа, но с кем происходила эта беседа — они поняли. В то время большевики были уверены, что партия Народной свободы мечтает посадить великого князя Михаила Александровича на престол, и так как мои поездки по России совершались по поручению партии — для установления общения между губернскими комитетами, и бумаги, в которых комитет предлагал мне поездки, лежали на столе, то этому всему, по-видимому, было придано большое значение»58.

Яблоновский умалчивает здесь и о своих тогдашних собеседниках, и еще об одной вещи. Во время второй поездки, о которой говорит вскользь, он побывал в Екатеринбурге, причем именно в то время, когда в доме инженера Ипатьева содержался император Николай II со своей семьей, накануне ожидавшей их трагической развязки.

Семейные намеки на участие деда в заговоре с целью вызволения Николая II я слышал еще в детстве, но мне нигде не попадались свидетельства, в которых бы он опровергал или подтверждал факт участия в этом заговоре.

«В голодном 1918 году отец выехал в турне по Сибири с лекциями, — пишет Эдв. Радзинский со слов моего дяди, Владимира Сергеевича Потресова. — Весь сбор от лекций моего полуголодного отца шел в пользу... голодающих! Последняя его лекция была в Екатеринбурге... И вскоре во время отсутствия отца к нам в дом пришли чекисты и произвели обыск. Матери объявили, что екатеринбургская ЧК заочно приговорила отца к расстрелу за участие в заговоре с целью освобождения Николая II. Когда отец вернулся домой и все узнал, он был страшно возмущен: “Да что они там, помешались? Я по своим убеждениям (он был кадет, сторонник Февральской революции) не могу быть участником царского заговора. Я пойду к Крыленко (тогдашний председатель Верховного трибунала)!” Отец был типичный чеховский интеллигент-идеалист. Но мать сумела его убедить, что большевики объяснений не слушают — они расстреливают... И отец согласился уехать из Москвы, он перебрался к белым. Меня арестовали в 1937 году за участие отца в заговоре, о котором тот не имел никакого понятия. Вышел я только
в 1956-м»59.

Однако в 1918 году В.С.Потресову было всего восемь лет. Да и трудно поверить, что взрослые обсуждали при нем участие деда в заговоре или планировали поход к Крыленко.

 

Яблоновский сбрил бороду и с чужим паспортом на имя Ленчицкого вместе с семьей уехал на юг России, в Харьков, где примкнул к Белому движению: «Бежав от власти большевист­ской // И от милиции московской, // Исчез немедленно Ленчицкий // И появился Яблоновский», — воспроизводил горький юмор тех лет 20 декабря 1953 года в своем некрологе в «Новом Русском слове»60 Петр Ершов61.

И здесь начался первый акт драмы изгнанника. Его жена Елена Александровна отказалась следовать за ним в Ростов,
поскольку в Харькове дети заболели и ехать с ними дальше на юг не было возможности. Ну, а Яблоновский, как и многие его современники, был уверен, что власть большевиков
недоразумение, которое долго не продержится62. Однако…

Откроем дневник Яблонов­ского:

«Четверг 3.VI 20 г. <Тель-эль-Кибир.> Сегодня Лелины именины. Как-то поживает моя Леся? <…> Я сижу у себя в палатке и весь мыслями с нашими. Где они? — В Ростове? Харькове? Москве? Вернулся ли к ним Шура63? Это оч<ень> возможно. Помимо себя, помимо самого Шуры, как я был бы счастлив за Лелю64. <…>

31.XII <1920>. Париж.

<…> Моя тоска по своим, по Леле, Соне, Шуре, Вове и Ноне65 растет все время, растет с каждым днем. <…> Милые, родные, любимые, где вы? Живы ли? Здоровы ли? Если не сыто, — где уж?! — то хоть перебиваетесь ли как-нибудь?

Леля, родная! Деточки мои милые! Хоть бы узнать только, что вы существуете»66.

 

В течение двух лет С.В.Яблоновскому довелось работать отчасти в тех же самых газетах, в которых сотрудничал в юности. Кроме того, по поручению отдела пропаганды Добровольческой армии он читал лекции против большевиков в Харькове, Ростове-на-Дону, Новороссийске и других городах юга России. Но предчувствие краха все усиливалось у него.

С грустным юмором Сергей Яблоновский описал позже последнюю встречу с Мариэттой Шагинян67, произошедшую в Ростове-на-Дону, накануне вступления большевиков68: «В Нахичевани же произошла и моя последняя с нею встреча, уже в девятнадцатом году, когда я бежал из города в город, по мере того, как их занимали большевики. Здесь я нашел и Мариэтту, и ее сестру Лину (Магдалину); обе, и неистовая Мариэтта, и красивая, мягкая, необыкновенно нежная Лина, были уже пропитаны большевизмом. Тут впервые ощутилось полное, бесповоротное расхождение.
С моей стороны было много резкого, отношение сестер было мягкое, грустно-ласковое. Разумеется, в то время большевизм им представлялся высшей справедливостью, а кровь, насилие, разрушение, вероятно, они считали временной печальной необходимостью. Большевики входили в Ростов, мне нужно было бежать. Мариэтта со своей обычной порывистостью уговаривала остаться: она меня спрячет.

— Какое же вы имеете право прятать своего врага от своих друзей? Этого лицеприятия я не признаю, да и сам не хочу принимать ничего ни от ваших новых товарищей, ни от вас.

Мы расставались, и получилась даже смешная сцена: мне долго пришлось буквально отбиваться, чуть ли ни руками и ногами, от ее желания обнять и поцеловать меня.

Объятий избежал».

22 февраля 1920 года Сергей Викторович Яблоновский в Новороссийске поднялся на борт парохода «Саратов», чтобы навсегда покинуть Россию.

О последних днях на родине, ужасах бегства, издевательствах англичан-спасителей, крайне тяжелых условиях жизни за колючей проволокой в североафриканском лагере Тель-эль-Кибир Яблоновский написал в перепечатываемом ниже очерке «Из беженских скитаний»69. Сохранились также дневниковые записи, которые С.В.Потресов вел в лагере на протяжении всего 1920 года70.

Летом Яблоновский получил письмо от А.Н.Толстого:

«17 июня 1920 г.

Дорогой Сергей Викторович,

Посылаю Вам приглашение Романа Абрамовича Кривицкого в личные секретари.
Р.А.Кривицкий чрезвычайно богатый человек и по его письму Вам немедленно выдадут визу в Париж. При этом прилагаю копию письма министру. Вслед за этим письмом высылаю Вам 500 франков. Вторые 500 фран<ков> Вам переданы будут в Париже.

Приглашение, само собой разумеется, нужно рассматривать исключительно, как возможность получения визы.

Очень рад буду видеть Вас в Париже и помочь Вам всем, чем могу.

Крепко жму руку.

Гр. Алексей Н.Толстой

48 Rue Raynouard

Paris XVI».

Однако с визой все складывалось непросто. 5 октября 1920 г. Яблоновский писал Бунину71:

«<…> Толстой сообщил, что мне высланы деньги на дорогу в Париж, что он постарается подыскать мне работу и что его знакомый, Р.А.Кривицкий, хлопочет перед французским министром иностр<анных> дел о разрешении мне въезда во Францию. Затем я получил и деньги, и разрешение; ликовал, готовился к отъезду, но вдруг пришел из Парижа контрордер, отменяющий уже данное разрешение. <…> Я написал гр. Толстому в начале августа, потом в начале сентября, прося выяснить это — но мои письма точно
падают в яму — никакого ответа. Писал я и Кривицкому, но с тем же успехом».

В конце концов виза была получена, и за месяц до его пятидесятилетия, 15 октября 1920 года, русская колония лагеря Тель-эль-Кибир провожала Сергея Яблоновского в Париж.

 

 

 

С.В.Яблоновский. 1900-е годы

С.В.Яблоновский. 1900-е годы

Достопримечательности Харькова. Почтовая открытка. 1900-е годы

Достопримечательности Харькова. Почтовая открытка. 1900-е годы

Обложка книги «Стихотворения С.В.Потресова». 1896

Обложка книги «Стихотворения С.В.Потресова». 1896

Титульный лист книги  С.В.Яблоновского  «О театре». 1909

Титульный лист книги С.В.Яблоновского «О театре». 1909

Обложка книги С.В.Яблоновского «О театре». 1909

Обложка книги С.В.Яблоновского «О театре». 1909

С.В.Яблоновский за работой с машинисткой. 1900-е годы

С.В.Яблоновский за работой с машинисткой. 1900-е годы

Обложка брошюры С.В.Яблоновского «Кто завоевал свободу». 1918

Обложка брошюры С.В.Яблоновского «Кто завоевал свободу». 1918

С.В.Яблоновский. Рисунок работы Рузавина.  Симферополь. 1919

С.В.Яблоновский. Рисунок работы Рузавина. Симферополь. 1919

Удостоверение С.В.Яблоновского — сотрудника отдела пропаганды Вооруженных сил юга России. Екатеринодар. Май 1919 года

Удостоверение С.В.Яблоновского — сотрудника отдела пропаганды Вооруженных сил юга России. Екатеринодар. Май 1919 года

Документ штаба Добровольческой армии, удостоверяющий С.В.Потресова (Яблоновского) в качестве лектора. Симферополь. Февраль 1919 года

Документ штаба Добровольческой армии, удостоверяющий С.В.Потресова (Яблоновского) в качестве лектора. Симферополь. Февраль 1919 года

Афограф письма А.Н.Толстого С.В.Яблоновскому. 17 июня 1920 года

Афограф письма А.Н.Толстого С.В.Яблоновскому. 17 июня 1920 года

С.В.Яблоновский-Потресов с детьми. Справа — сын Александр, слева — дочь Софья,  на коленях у С.В.Я. — младший сын Владимир. 1910-е годы

С.В.Яблоновский-Потресов с детьми. Справа — сын Александр, слева — дочь Софья, на коленях у С.В.Я. — младший сын Владимир. 1910-е годы

 
Редакционный портфель | Указатели имён и статей | Подшивка | Книжная лавка | Выставочный зал | Культура и бизнес | Подписка | Проекты | Контакты
Помощь сайту | Карта сайта

Журнал "Наше Наследие" - История, Культура, Искусство




  © Copyright (2003-2016) журнал «Наше наследие». Русская история, культура, искусство
© Любое использование материалов без согласия редакции не допускается!
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № 77-8972
 
 
Tехническая поддержка сайта - webgears.ru