Журнал "Наше Наследие"
Культура, История, Искусство - http://nasledie-rus.ru
Интернет-журнал "Наше Наследие" создан при финансовой поддержке федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Печатная версия страницы

Редакционный портфель
Библиографический указатель
Подшивка журнала
Книжная лавка
Выставочный зал
Культура и бизнес
Проекты
Подписка
Контакты

При использовании материалов сайта "Наше Наследие" пожалуйста, указывайте ссылку на nasledie-rus.ru как первоисточник.


Сайту нужна ваша помощь!

 






Rambler's Top100

Музеи России - Museums of Russia - WWW.MUSEUM.RU
   
Подшивка Содержание номера "Наше Наследие" № 73 2005

Виктор Платонович Некрасов (1911—1987) родился в Киеве. Закончил архитектурный факультет Киевского строительного института (1936) и театральную студию при киевском Театре русской драмы (1937), работал актером и театральным художником. С августа 1941 г. — в армии. Воевал в Сталинграде, на Украине, в Польше. После второго ранения в 1944 г. демобилизовался в звании капитана. Награжден орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу».

Лауреат Сталинской премии II степени (1947) за книгу «В окопах Сталинграда». По произведениям Некрасова сняты фильмы «Солдаты» и «Город зажигает огни».

За книгу очерков «По обе стороны океана» в 1963 г. подвергся резкой критике Н.С.Хрущева, приведшей впоследствии к исключению Некрасова из рядов КПСС (вступил в 1943 г. в Сталинграде).

В 1974 г. был вынужден эмигрировать. Умер в Париже.

 

Виктор Некрасов

 

P.S. к «окопной правде»

 

«Главная» повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» была задумана и начата в армии, в 1943 году. Она была впервые опубликована как роман под заглавием «Сталинград» в №№ 8/9 и 10 журнала «Знамя» за 1946 год, а впоследствии издана свыше 140 (!) раз и переведена на 36 языков. Как вспоминал Некрасов, он начал работать над ней не в самом Сталинграде, а через год, в резерве — перед Никопольской операцией. Он написал тогда всего шесть страниц и началось наступление. Некрасов вернулся к работе только через полтора года, в конце 1944-го, когда после второго ранения находился на лечении в Киевском окружном госпитале.

До присуждения Некрасову в 1947 году Сталинской премии литературная общественность и критика встретили «В окопах Сталинграда», по словам писателя, «как-то растерянно»,. Ее называли «порочной», ругали за «ползучий реализм», «пацифизм» и «ремаркизм», а также за «взгляд из окопа» (отсюда термин «окопная правда»). В Союзе писателей состоялись два заседания, на которых она подверглась серьезной критике, более того, готовился специальный «разгром» повести.

Книга Некрасова была совершенно лишена героического пафоса и резко выпадала из общего хора полагавшихся славословий, характерных для тогдашней прозы. Писатель говорил, что в его книге правда о войне — на девяносто девять процентов. И только на один процент он «кое о чем умолчал»!

Тем не менее судьба повести оказалась счастливой.

Два человека защитили ее тогда от нападок критики — тиран и художник. Первый присудил Некрасову премию своего имени, а второй (Сергей Эйзенштейн) посвятил анализу книги молодого офицера отдельную лекцию, прочитанную во ВГИКе в декабре 1946 года.

И хотя С.Эйзенштейн полемически оценивал композиции некоторых сцен повести, он сравнивал эти эпизоды с описанием полтавского боя у Пушкина, со сценами из «Анны Карениной» Толстого, а также с отдельными эпизодами в пьесах Шекспира. Эйзенштейн удивительным образом как бы предсказал судьбу Некрасова-кинематографиста еще задолго до того, как писатель увлекся кино и стал писать сценарии для фильмов.

В 1950–1970-е годы в литературных и «киношных» кругах имел хождение термин «некрасовская правда», который был синонимом «окопной правды» и «лейтенантской прозы». Кто-то из критиков остроумно заметил, перефразируя известное выражение XIX века: «Из «Окопов» Некрасова, как из «Шинели» Гоголя вышла вся наша военная проза».

В 1960-х годах писатель активно участвовал в движении русских и украинских диссидентов. Когда в сентябре 1974 года Некрасов навсегда (официальная версия — на два года) уезжал в эмиграцию — был «выдворен», по его определению, — на таможне произошел поразительный эпизод, о котором он вспоминал в книге «Взгляд и нечто»: «Все те же полковники не разрешали мне взять с собой медаль “За оборону Сталинграда”. Нету, мол, соответствующего разрешения — оно, как назло, куда-то запропастилось. Медаль эта все-таки мне дорога, и только, когда я, разозлившись, проявил находчивость и пришпилил ее к “Окопам Сталинграда”, полковники развели руками».

В 1981 году в послесловии к изданию знаменитой книги о Сталинграде (изд-во «Посев»; Франкфурт-на-Майне) Некрасов, подводя итоги, писал: «Тридцать лет в партии — самой жестокой, самой трусливой, сильной, беспринципной и растленной в мире. Поверил в нее, вступил и к концу пребывания в ней — возненавидел. Три года в армии, в самые тяжелые для нее дни. Полюбил ее и победами горжусь. Полюбил вечно чем-то недовольного рядового, бойца, — солдатом он стал называться позже. Нет, не того, что на плакатах или в Берлине, в Тиргартене, спокойного, уверенного, в каске — их никто никогда не носил, — а другого, в пилотке до ушей, в обязательно разматывающихся обмотках, ворчливого матюкающего старшину больше, чем немца, пропахавшего пол-Европы и вскарабкавшегося на Рейхстаг».

Последние тринадцать лет жизни Некрасов провел в эмиграции — во Франции. Он написал несколько книг: «Записки зеваки» (1975), «Из дальних странствий возвратясь» (1979–1981), «Персональное дело коммуниста Юры» (1976), «Взгляд и нечто» (1971), «Саперлипопет, или Если бы да кабы, да во рту росли грибы» (1983), «По обе стороны Стены» (1984), «Маленькая печальная повесть» (1986).

В одном из интервью, данном за два года до смерти, Некрасов сказал: «Я здесь написал больше, чем за десять лет в Союзе». Это преимущественно — путевые очерки, эссе и автобиографическая проза. Стилистически родился другой, новый Некрасов. Он нашел свой жанр.

В беседе с писателем и журналистом К.Померанцевым (1978) писатель сказал: «Я избрал такой жанр, который мне удобен потому, что ему конца нет. Пока жив и что-то происходит, что-то видишь, с кем-то встречаешься, о чем-то думаешь до тех пор и длится этот жанр, или, как я его иронически называю, треп».

Путевые очерки Некрасова — это не только знакомство и освоение нового географического пространства, не только размышления о новых странах, о городах, музеях, культуре и быта этих стран, прежде всего это рассказ о себе, о времени, о своих единомышленниках, о старых и новых друзьях, а дружбу он ценил превыше всего, о событиях на родине, которые больно отзывались в его сердце. В эмиграции он вернулся и к журналистской деятельности (сразу после войны, с марта 1945 г. по июль 1947 г., Некрасов работал заведующим отделом искусства в Киевской газете «Советское искусство», которая выходила на украинском языке). Он печатал статьи и очерки в русскоязычных газетах «Новое русское слово» (Нью-Йорк), «Русская мысль» (Париж), «Новый американец» и других. Несколько лет он был заместителем главного редактора журнала «Континент» и каждую неделю выступал по радио «Свобода» в своем излюбленном жанре «взгляд и нечто». Некрасов откликался на все интересные события в литературе и политике, писал рецензии на вышедшие книги, рассказывал о путешествиях, вспоминал о друзьях и диссидентах и, разумеется, часто возвращался к своей главной теме — теме войны.

Его публицистические статьи о литературе, искусстве и устные воспоминания до сих пор не собраны. Его очерки и статьи, опубликованные в русских газетах и журналах, и выступления по радио (всего выявлено около 200 текстов), представляют фактически нового неизвестного Некрасова-журналиста.

Ниже публикуются две практически неизвестные статьи Некрасова и одно его выступление по радио. Эти тексты относятся к разным периодам. Первая статья «Споем славу Победе» — была напечатана на украинском языке в газете «Радянське мистецтво» («Советское искусство») от 18 мая 1945 года. Она представляет собой рецензию на художественную выставку, состоявшуюся в Киеве, приуроченную ко Дню Победы. Вторая — «Мысли о Сталинграде» была напечатана в «Русской мысли» от 7 августа за 1980 год (№3320. С.7). Третья статья — текст его выступления по радио «Свобода», датированный 23 марта 1984 года и приуроченный к 40-й годовщине освобождения Одессы. Он печатается по авторской машинописи, хранящейся в Государственном архиве-музее литературы и искусства Украины (Ф.1185. Оп.1. Ед.хр.11. Л.8-11).

 

Споем славу Победе

 

Война — трудная, ужасная война победно завершилась. По берлинской аллее побед шагают победители с красными знаменами. Тернистым и трудным был этот путь победы: много мы выстрадали и пережили за эти годы — и трудного и радостного. Сердце останавливается от грандиозности событий последних четырех лет. Еще целые столетия будут говорить о них, писать книги, картины, будут лепить образы героев. История Великой Отечественной войны — неисчерпаемый источник вдохновения для художников. Нам, современникам и участникам войны, трудно еще до конца осознать грандиозность минувших уже дней. Все это слишком еще близко, волнующе, свежо.

Но время зарисовок, очерков уже прошло. Время уже эскизы претворить в полотна. С годами все шире и шире будет разворачиваться перед нами панорама войны, — одним взглядом мы сможем охватить события прошлого. Но тратить время даром нельзя. Засучив рукава, надо браться за работу, сразу же, пока события свежи еще в памяти. Ведь многое из того, что казалось нам в сорок первом году мечтой, давно осуществилось. Зерна победы были посеяны на Волоколамском шоссе, на подступах к Ленинграду, в трудные дни октября сорок первого года. И без этого октября не был бы таким прекрасным май этого года. Величие Сталинграда — не только в самой пятимесячной обороне города, но и в том, что она осуществлялась после июльского отступления сорок второго года.

И обо всем этом уже время говорить во весь голос, со всем темпераментом и силой, на какую способны художники. Трудно еще перечислить все то, о чем заговорят в ближайшее время их полотна. Берлин, Вена, встреча на Эльбе, Сталинград, Севастополь, Одесса, галерея наших героев, сожженные и разрушенные наши города и села — невозможно обо всем этом писать без волнения.

Но приступив к работе, раскладывая перед собой эскизы, оттачивая карандаши, нельзя забывать о том, что картины, посвященные Отечественной войне, — это величественные документы истории. По этим документам наши потомки будут судить о войне. Какими бы хорошими ни были краски и интересной композиция, но когда в картине не будет правды — не стоит ее и писать. Об этом правде думает каждый настоящий художник именно сейчас, в дни, когда правда победила.

Перед большой картиной в красивой раме стоит группа бойцов. На картине изображена атака. Упитанные, откормленные, тщательно выбритые красноармейцы в аккуратненьких тулупчиках и блестящих касках колют, рубят, кромсают насмерть перепуганных немцев в зеленых шинелях.

Бойцы смотрят. Бойцы молчат.

— Три года провоевал, а таких вот не видал, — говорит один из них и отходит к другой картине.

Этот боец видел, принимал участие не в одной атаке. На груди у него — серебряная звезда на черно-оранжевой ленте и желтая полоска ранения. Может быть, художник не видел войны? Возможно. Но можно ли осуждать его за это? Ничуть не бывало. Суриков никогда не видел живых стрельцов, Толстой никогда не встречался с Наполеоном и Кутузовым. Однако их произведения остаются самыми выдающимися памятниками описываемых ими событий. Потому что обо всем этом они рассказывали языком художественной правды.

Возникает другой вопрос. Возможно, художник и видел войну, но все же считает, что война — это война, а картина — это картина. Он считает, что изобразив бойца в драной шинели и без каски и противогаза, он умалит образ защитника родины. Может, поэтому он и придает бойцу, его прекрасному юному лицу выражение разгневанного витязя, нахмуривает, чтобы изобразить чувство негодования, брови — и дает фальшивый образ.

Тема героизма и патриотизма значительно шире, чем это кажется на первый взгляд. Имена Гастелло, Матросова, Космодемьянской на веки вечные вошли в историю нашей страны. Но ведь, кроме них, есть сотни и тысячи бойцов и командиров, героизм которых состоит в том, что они целыми неделями лежали на передовой или даже отступали, но отступали так, что перейдя от отступления в наступление, сегодня отдыхают на ступенях имперской канцелярии.

Покрытый порохом, уставший, в обтрепанной шинели, боец, скручивая папиросу после атаки, выглядит прекраснее в тысячу раз, чем слащавые, выдуманные, плакатные красноармейцы в блестящих касках.

Война — это не только отчаянные атаки и вступление наших войск с реющими знаменами в освобожденные города. Война — это напряжение до предела нервов, сцепленные зубы, горечь отступления, гибель товарищей, с которыми ты спал под одной шинелью. Это ночные переходы по колено в грязи, вещевой мешок, набитый патронами, миномет на плечах, грязные лужи, к которым припадают жаждущие губы.

Война — это трудная работа, трудные, суровые будни. Но в буднях этих — то самое величие, что и в образе красноармейца, поднимающего красное знамя над рейхстагом.

Почему именно на фронте так любят художника Сойфертиса? За острый глаз, за умение подметить в самом будничном — интересное и волнующие. В его севастопольских зарисовках жизнь бьет таким нетерпеливым напором, что дыхание захватывает. Его «Концерт», «Воздушная тревога», «Фотография на партбилет» искренни и правдивы.

Но все-таки это только зарисовки. Хочется же увидеть такими же убедительными и искренними и большие полотна. Время уже наступило писать эти полотна о великой борьбе, о подвигах, о реющих знаменах и освобождении городов, о тех мгновеньях, которых мы так долго ждали.

Боец, который пришел на выставку или в картинную галерею, хочет увидеть себя, как он отступал и наступал, как бился с немцами прикладом, когда были истрачены патроны, как мерз на Клухорском перевале и считал последние минуты под градом бомб, как переправлялся через Днепр. Он хочет увидеть войну такой, какой она была на самом деле, какую пережил он и его боевые товарищи.

Вот об этом о всем, по нашему мнению, не может не думать настоящий художник, прежде чем он начнет натягивать холст на подрамник.

 

* * *

Перед архитекторами и скульпторами тоже большие, сложные задачи. Исторические места и события ожидают своих памятников. Не создан еще образ Пантеона, образ героического надмогильного памятника исторических мест.

А эта неразведанная еще отрасль искусства требует от творца огромного такта и чутья. Бойцы и офицеры одной гвардейской части, начавшей свой путь в Сталинграде и дошедшей до Берлина, как-то узнали о проекте восстановления Сталинграда. Проект, по замыслу авторов, грандиозный: гранит, мрамор, бронза, скульптуры, памятники. На Мамаевом кургане — прекрасный парк культуры и отдыха.

Трудно, как будто, возражать против этих планов. А вот гвардейцы были недовольны и написали письмо авторам проекта. Дело в том, что на этом самом Мамаевом кургане гвардейцы пять месяцев воевали.

«Слишком много у нас связано с этим курганом, — писали они. — Каждая балка, каждый окоп, каждая пулеметная площадка могут рассказать захватывающую повесть о героизме и мужестве наших солдат. Слишком много крови нашей пролито на этой высоте, слишком дорого она нам стоила, чтобы построить на этом священном для нас месте кафе, тиры и комнаты смеха. Не хочется смеяться там, где нужно молча стоять, сняв шапки».

Что можно возразить против этого?!

«Почему нельзя по-иному отметить события, происходившие на этом кургане осенью и зимой сорок второго года? — спрашивают гвардейцы. — Почему не сохранить все эти окопы? Почему не превратить их в своеобразный музей обороны Сталинграда? На вершине кургана стоял подбитый танк, из-за которого велась борьба на протяжении трех месяцев. Неужели он, искалеченный и простреленный, не был бы самым ярким памятником тех дней?»

Мы цитируем это письмо, чтобы напомнить архитекторам, что вовсе не такой простой и легкой является задача увековечения исторических мест. И если, несмотря на боевые горячие дни войны вспоминают и думают о том, как должны выглядеть наши города после войны, то уж архитекторы, во всяком случае, призваны решать эти задачи, должны к этому подойти с большим тактом.

На Украине много достопримечательных исторических мест. Околицы Киева, Одессы, Корсунь-Шевченковского, Тернополя, берега Донца — архитекторы и скульпторы призваны их прославить. Надо, по возможности, сохранить исторические места в том виде, какой они имели. Архитектура должна только оттенить, подчеркнуть пространство, но ни в коем случае не загромождать, не придушить, не подменять собой благородной простоты и суровости тех мест, где недавно гремели бои.

Пресловутый Лейпцигский памятник Битвы народов и мрачные глыбы фашистского монумента в Танненберге останутся образцами того, как помпезный дух прусачества и реакции подходит к решению этих вопросов.

Великие события Отечественной войны вдохновляют художников на воплощения, достойные этих событий. Памятники городам, монументы на братских могилах, сооружения, посвященные победам, — все это требует индивидуального, вдумчивого подхода, большой любви и вдохновения. Трудно сказать, в какой форме все это воплотится. Пантеон, триумфальная арка, обелиск, колонна? Уже сейчас возникает дискуссия. Практика разрешит это. На выставке проектов Крещатика мы уже видели — арку у Алабяна и почти у всех авторов — Пантеон. Мы видели проект памятника жертвам Бабьего Яра архитектора Власова, видели результаты конкурса 1943 года на монумент героям Отечественной войны. Во всем этом много интересного, много спорного, но и возвышенного.

Иначе и не может быть!

Хочется только, чтобы принимаясь за работу, архитекторы и скульпторы помнили о письме гвардейцев, помнили, что события, которым они будут посвящать свои произведения, не имели равных в истории человечества. Простота, величие и скромность — основные черты сталинцев, людей, которые ковали победу. Такими же должны быть и памятники, посвященные им и делам, которыми они прославились.

 

Обратный перевод с украинского Т.А.Рогозовской

 

Мысли о Сталинграде

 

Как-то в Сталинграде, когда война там подходила уже к концу, мы с моим другом разведчиком Ваней Фищенко сидели в моем блиндаже (а он был у меня со всем возможным в тех условиях комфортом, даже с овальным ампирным зеркалом, притащенным откуда-то моими саперами), сидели и пили что-то крепкое. На передовой была передышка.

— Знаешь, о чем я мечтаю? — сказал вдруг Ваня.

— ?

— Об окошке. Чтоб в твоем блиндаже да еще и окошко было.

— Окошко?

— Ну, да. Сидели бы вот так с тобой, пропускали бы по маленькой и поглядывали бы в окошко. А там жизнь. Люди ходят, девушки.

— Он глянул на часы. — Через час мне в разведку. Вылезу из твоего блиндажа, а там… Никаких девушек.

Случилось так, что мы оба остались живы. И окошко, когда кончились в Сталинграде бои, я прорубил-таки и стало действительно очень симпатично — иногда пробегали мимо очень славные связистки, медсестрички.

Окошко в блиндаже… Мечта разведчика. В Сталинграде. Девушек можно увидеть.

А сейчас одна другой краше пробегают мимо меня, куда-то торопятся. Сижу в кафе на Трокадеро, и нет рядом со мной Вани, — он оценил бы ситуацию, — а я вспоминаю это и пишу почему-то о Сталинграде. И не весело мне. Очень не весело. Поэтому и примостился здесь, среди людей, чтоб не сидеть дома и поглядываю то на пробегающих девушек, то на маршала Фоша в скверике, на коне и без фуражки — шальной пулей что ли сбило?

Сталинград. Война… Спроси я, например, сидящего за соседним столиком славного парнишку с цепочкой на шее, что он знает о Сталинграде — пожмет плечами и скажет что-нибудь о станции метро — там рядом он когда-то разливал «деми».

А Верден? Он все-таки свой, французский, а кто вспоминает о нем, кроме тех стариков, увешанных орденами, которых привозят на автобусах туда в дни памятных дат? Малакоф? Ручаюсь, что половина жителей этого соседнего со мной городка имеет весьма приблизительное представление о том севастопольском кургане, которому он обязан своим названием. А уж то, что на нем, на этом самом кургане, воевал Лев Толстой, а потом написал «Севастопольские рассказы» — может быть, лучшее, что написано о войне ее участником, — об этом-то уж — голову даю на отсечение — не знает никто.

На другом конце земного шара, в далекой Австралии, в Мельбурне тоже есть Малаков-стрит, в честь все того же Малахова кургана.

А мой, на котором я воевал и где мои саперы закапывали в замерзший грунт мины ПМД, назывался Мамаев курган. Пять месяцев лилась на нем и тут же замерзала кровь. Когда через несколько лет, точнее, через семь, — я туда попал, он весь усеян еще был черепами и костями — размыло дождями.

«Руки не дотягиваются, — без всякого смущения сказали мне тогда в Горкоме партии, — жилье строить надо…»

Потом кто-то велел, чтоб руки дотянулись, черепа разгребли бульдозерами, и на месте окопов и того самого блиндажа, где Ваня Фищенко мечтал об окошке, стоит теперь Мать-Родина высотой в сто метров, а к ней ведет широченная лестница. Ей Богу, тогда, под пулеметным огнем, я куда быстрее добирался до передовой, чем сейчас, задыхаясь, до этой самой дамы с мечом в руках.

В нашей стране все самое большое. Горы, реки, плотины, ракеты, партия. А это — самый большой в мире памятник. Один палец на ноге этой женщины-монстра раза в два, а то и три, больше нормального человека. А кругом еще десятки грандиозных скульптур, символов, аллегорий и бассейн, а над ним полуголый воин с автоматом и волевым лицом маршала Чуйкова.

В те дни, когда пробито было первое окошко и воевать было уже не с кем, я сел и написал письмо самому главному архитектору Советского Союза, товарищу Алабяну (я сам был когда-то архитектором) — мы, мол, я и мои товарищи, полковые инженеры, предлагаем уже сейчас подумать об увековечении тех событий, которые разыгрались на склонах Мамаева кургана. Давайте, — писал я, — сохраним передовую такой, какой она была, со всеми ее окопами и землянками, — чтоб знали потомки, как нелегко нам тут было, — а где-то между нашими и немецкими позициями воздвигнуть памятник или обелиск. Ответ последовал любезный — подумаем, взвесим, решим, спасибо…

Через тридцать лет после этого письма, я с другом постарался найти хоть что-нибудь, напоминающее те окопы. В кармане у нас была бутылка водки. Окопов мы так и не нашли. Устроились где-то у какой-то воронки (будем считать, что от бомбы). Только раскупорили бутылку, как возник вдруг молоденький офицер и строго сказал, чтобы мы прекратили бесчинство, что здесь не кабак, здесь люди кровь проливали.

— И мы в том числе, — ответил мой друг. — Под пальцем той самой тетки с мечом его блиндаж был, — и он указал на меня, — потому и пьем.

Лейтенантик смутился и больше мы его не видели.

В тот же день я выступил по телевидению — для этого-то и приехал. Я рассказывал о том, как плохо было без лопат, что людей не хватало, в ротах оставалось иногда по 5-6 человек…

Начальство осталось очень недовольно. Неужели нельзя было рассказать о каком-нибудь героическом поступке? А я-то, дурак, думал, что как раз о героизме и говорю — ни лопат, ни людей, а вот выстояли…

Прошло еще сколько-то лет, Мать-Родина отдалилась от меня навсегда. А я опять на передовой. Другой уже. Здесь тоже лилась кровь. И приезжают сюда старики на автобусах и бродят, что-то вспоминают.

Форт Во… Знаменитый форт Во под Верденом. Сижу на бронированном колпаке пулеметной точки. Тишина… Только жаворонки где-то в вышине. С этим самым Во, Дуамоном, Гувиль, Морт-Ом я знаком еще с детства. По журналу «Природа и люди» за 1918 год, где писалось про Верден и было много страшных фотографий. Я разглядывал их, читал военные сводки и тогда мальчишкой, гордился победой французов.

Сейчас, уже не мальчишкой, дымя голуазом на бронированном колпаке, задавал себе вопрос — горжусь ли я победой в Сталинграде?

Да, горжусь. Да, в Сталинграде Гитлер впервые крепко получил по зубам. И там, тогда, в далеком 43-м году, нам действительно казалось, что своей победой мы приблизили тот час, когда восторжествует во всем мире свобода и правда. Так нам казалось. И именно в таких выражениях. И мы гордились своей красной звездочкой на пилотке.

Тогда, когда мы ею еще гордились, приходил в мой полк со своими саперами, помогать моим, младший лейтенант Николай М. из дивизионного батальона. Потом, уже на Украине, когда я из полка перешел в этот самый саперный батальон, мы с ним крепко сдружились. Он был хороший, смелый, умный парень… В минуты затишья, как и в Сталинграде, мы предавались мечтам — дело шло к победе. Что ждет нас впереди, когда в мире восторжествуют принесенные нами мир и спокойствие? Учиться? Жениться? К окошкам мы уже привыкли.

У меня на стене висит фотография — офицеры нашего батальона. Это уже в Польше. Мы с Николаем в первом ряду лежим на травке. У него на груди гвардейский значок, орден, две медали, пилотка кокетливо сбита набок, на ней та самая звездочка. 1944 год.

Потом война разлучила нас — меня вторично ранили, валялся в госпиталях, демобилизовался. Он воевал еще с японцами. Потом встретились. Лет через десять уже. Я стал, к своему собственному удивлению, писателем. Он кончал Военно-инженерную Академию. Выпили, вспоминали друзей и опять расстались. На этот раз уже навсегда. Последнее письмо от него я получил откуда-то из-за границы. «Жив-здоров, обучаю саперному делу офицеров некоего соседнего государства. За хорошую работу мне здешний король даже машину подарил…» Ай да Николай, — порадовался я, — того и гляди, генералом еще станешь.

Какие по соседству у нас тогда короли были? Только афганский. Тот самый, которого потом Дауд свалил.

…Разворачиваю «Фигаро» за 10 июня этого года. Статья Тьерри Дежардена. В ней рассказывается о некоем советском генерале, инспектировавшем предместье Кабула. Он был в «жиле пар балль», но пуля партизана–снайпера поразила его в рот.

Я не в силах произнести фамилию этого генерала, но это — та же фамилия. Та, в статье, и моего Николая…

Еще в школе нас учили, что есть войны справедливые и несправедливые. Но никто никогда не говорил нам о войнах позорных. А они есть. Финская война 40-го года — позор для победителя. Та, в которой участвовали мы — я, Ваня Фищенко, Николай — была тяжелой, страшной, но не позорной. Мы защищались. Пусть даже под командованием Сталина, но защищались. А сейчас?

Тело генерала, очевидно, положили в цинковый гроб, погрузили на самолет и… И не будет военных оркестров, не будет траурной рамки в газетах. Никто ничего не узнает. Все глухо в нашей стране. Никакого окошка.

Но где бы, кто бы в неведомой этой могиле ни лежал — мой друг или однофамилец его — я склоняю голову. Ты солдат, ты давал присягу, тебя обвинить трудно; но звездочка, та самая звездочка, которой мы, Николай, так с тобой гордились… Чем отличается она сейчас от свастики, ненавистной свастики, которая казалась нам тогда символом всего самого страшного на земле?

Начинает накрапывать дождь. Я расплачиваюсь с официантом и ухожу из кафе. Оно называется Малакоф. Против выхода из метро, на углу авеню Раймона Пуанкаре. Не переименовать ли его мне, для самого себя, в Мамаеф? А может быть, где-нибудь возле Кабула, тоже есть какой-нибудь курган, где плохо вооруженные люди защищают, как мы когда-то в Сталинграде, свой дом, своих отцов, своих матерей, детей от тех, кого мы вынуждены называть сейчас не солдатами, а оккупантами? И в той могиле, на которую мне не суждено положить цветы, лежит оккупант… Мне тяжело, как никогда. И стыдно за красную звездочку. Она стала звездой позора.

 

Сорок лет освобождения Одессы

 

10 апреля 1944 года войска 3-го Украинского фронта под командованием генерала армии Малиновского ночным штурмом при содействии партизан овладели крупным морским портом и железнодорожным узлом городом Одессы. Так звучало очередное сообщение Совинформбюро.

В ночном штурме я не участвовал и не очень уверен, что он был, но в какой-то степени в освобождении крупного морского порта и железнодорожного узла участие принимал.

В то солнечное, весеннее утро 10 апреля я вступил на Дерибасовскую и Ришельевскую не в первый раз. Бывал в Одессе и раньше. Относился к ней, как истый киевлянин, естественно, с определенным предубеждением. Киев и Одесса спокон веков, если и не враждовали, то соперничали. Каждый считал себя выше другого. У нас море! — хвастались одесситы. — Лучшее в мире Черное море! А у нас Днепр — парировали киевляне — воспетый еще Гоголем, с лучшим в мире речным пляжем. А Крещатик? Чего стоит один Крещатик? Ха-ха, — переглядывались одесситы, — Крещатик… А вы были когда-нибудь на Дерибасовской? Нет? Тогда молчите… А наш оперный театр? Второй в мире после венского. А? А Бабель, Багрицкий, Катаев, Ильф и Петров — все они одесситы… И Паустовский и Булгаков тоже одесситы? — иронизировали киевляне, — и вообще, мы мать городов русских…

Споры эти продолжаются до сих пор, хотя Одесса давно уже потеряла свой вольный, бени-криковский, остап>-бендеровский дух, а Киев, став столицей, во многом обогнал провинциальную Одессу.

Мне повезло, я еще застал нэповскую Одессу. Но будучи мальчишкой, не мог, к сожалению, пользоваться истинными ее благами — в рестораны и всякие там рулетки ходу не было, приходилось ограничиваться киношками и пляжами.

К величайшему же нашему, освободителей, удивлению и, добавим, радости апрельская, сорок четвертого года Одесса встретила нас духом забытого прошлого — бесчисленным количеством «бодег», иными словами, кабаков. И скажем прямо, мы не так уж старательно их обходили. Одесса оккупирована была не немцами, а румынами — только последние недели хозяйничали в ней немцы — и, как с присущим им юмором утверждали одесситы, морально было, конечно, тяжеловато, но жить было можно. Они ж не фашисты, они элементарные жулики и спекулянты, эти румыны. Воевать не любит и не умеют, а вот спереть, что плохо лежит, большие специалисты. Нет, не грабили, воровали. И, вообще, не злые. Детей любили, конфетки давали.

Особенно нас поразило, когда мы вошли в Одессу, это обилие молодых, здоровых ребят. За прилавками крохотных частных магазинчиков, у стен тех самых бодег-кабаков, да и просто без дела валандающихся по улицам. Всех их на третий-четвертый день взяли в армию и кое-кто из них впоследствии не так уж плохо воевал.

Военные историки утверждают, что так называемая одесская операция 1944 года длилась с 26 марта по 14 апреля, иными словами, почти три недели. Нам же, освободителям, казалось, что каких-нибудь два-три дня. За почти три года войны мы отвыкли от городов — после сталинградских слепых блиндажей нам украинские хаты казались хоромами, а деревенские сало, молоко и сметана — лукулловским угощением — здесь же, в Одессе, хитроглазые одесситы в своих бодегах угощали нас настоящей копченой колбасой, голландским сыром и свежей, хрустящей арнауткой, вкус которой мы давно уже забыли. Было, конечно, и кофе. О других напитках, покрепче, не говорю уже. Благодаря им-то, три недели и показались нам тремя днями.

Кстати, о кофе. К моменту, когда мы наконец, обнаружили друг друга — после второй бодеги мой славный 88-й Гвардейский саперный батальон расползся по всему городу и даже исполнительный начштаба Щербаков не в силах был его собрать, — так вот, когда потерявший меня верный мой Валега обнаружил меня спящим на какой-то пустой даче, он, малость поворчав, доложил все же:

Слыхал я, товарищ капитан, что вы любитель кофе. Так вот, нашел я у немцев целый мешок этого самого кофе. Если хотите, могу сварить.

— Свари, свари, Валега, люблю.

И он пошел варить. Варил что-то очень долго.

— Ну, как у тебя там кофе? Долго еще?

Он растерянно развел руками.

— Варю, варю, товарищ капитан, а оно никак не разваривается.

Оказывается, милый мой оруженосец усиленно варил в своем котелке не молотый кофе, а в зернах…

— Кто ж его знал, — ворчал он зло, раздосадованный. — В первый раз ведь вижу. Иди догадайся…

Много смеха вызвал и сухой лимонад, в порошке. Солдаты обнаружили целый вагон с ящиками, набитыми каким-то бумажными пакетиками. Не раздумывая, высыпали содержимое, желтый порошок, в свои пасти. И порошок запенился. Только потом кто-то догадался, что его надо в воду и размешать.

— А что, если яд? — орал на них все тот же Щербаков. — Порошки жрут гады. Видишь в первый раз — спроси. Нет, сразу же в глотку…

Кроме вагона с лимонадом и кофе, обнаружен был и шоколад, и какао, и мясные консервы, короче, когда всех удалось в конце концов собрать, у каждого солдата за спиной или в руках был сидор, величиной в дом, и не расставались они с ним, потом уж пополняемым в селах, до самого Днестра, куда мы пришли только в начале мая.

Ну, а Одесса, сама Одесса, какое она на нас произвела впечатление? Прекрасное! И не только из-за бодег. Город почти не разрушен, так, две-три случайные развалины, оперный театр — тот самый, второй после венского — на месте, Дерибасовская полна жизни, на Приморском, ныне Фельдмана, бульваре бабы торгуют настоящими, длинными, калеными семечками «конский зуб» и копченой скумбрией «качалкой» — теперь, через сорок лет, нигде ее не найдешь, — ну, и море, ах, Черное море, хор-рошее море!

В первый же день я заставил весь батальон, ну, не весь, половину, раздеться и ринуться в него. Холодное еще, но сколько радости, сколько веселья, сколько солдатского хохота вызвало оно, это Черное, действительно хорошее море.

Ну, а потом ринулись согреваться…

Вот так вот и освободили мы Одессу. Приятно вспомнить.

28.3.1984 г.

 

Публикация и вступительная заметка Александра Парниса

Виктор Платонович Некрасов (1911—1987)

Виктор Платонович Некрасов (1911—1987)

В.П.Некрасов (после второго ранения). Польша. Июнь 1944 года. Из архива В.А.Потресова

В.П.Некрасов (после второго ранения). Польша. Июнь 1944 года. Из архива В.А.Потресова

В.П.Некрасов в Волгограде. 1973. Из архива А.С.Рохлина (Нью-Йорк)

В.П.Некрасов в Волгограде. 1973. Из архива А.С.Рохлина (Нью-Йорк)

Карта-схема Мамаева кургана. Рисунок В.П.Некрасова. Начало 1950-х годов. ОР НРБ. Фонд В.П.Некрасова. «Сталинградский альбом»

Карта-схема Мамаева кургана. Рисунок В.П.Некрасова. Начало 1950-х годов. ОР НРБ. Фонд В.П.Некрасова. «Сталинградский альбом»

Виктор Некрасов и Николай Митясов. Польша. 1944. Из архива В.Л.Кондырева (Париж)

Виктор Некрасов и Николай Митясов. Польша. 1944. Из архива В.Л.Кондырева (Париж)

В.П.Некрасов. Автошарж. 1945. Из архива Б.Н.Галбимиллион (Коламбус, США)

В.П.Некрасов. Автошарж. 1945. Из архива Б.Н.Галбимиллион (Коламбус, США)

 
Редакционный портфель | Указатели имён и статей | Подшивка | Книжная лавка | Выставочный зал | Культура и бизнес | Подписка | Проекты | Контакты
Помощь сайту | Карта сайта

Журнал "Наше Наследие" - История, Культура, Искусство




  © Copyright (2003-2016) журнал «Наше наследие». Русская история, культура, искусство
© Любое использование материалов без согласия редакции не допускается!
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № 77-8972
 
 
Tехническая поддержка сайта - webgears.ru