Журнал "Наше Наследие"
Культура, История, Искусство - http://nasledie-rus.ru
Интернет-журнал "Наше Наследие" создан при финансовой поддержке федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Печатная версия страницы

Редакционный портфель
Библиографический указатель
Подшивка журнала
Книжная лавка
Выставочный зал
Культура и бизнес
Проекты
Подписка
Контакты

При использовании материалов сайта "Наше Наследие" пожалуйста, указывайте ссылку на nasledie-rus.ru как первоисточник.


Сайту нужна ваша помощь!

 






Rambler's Top100

Музеи России - Museums of Russia - WWW.MUSEUM.RU
   
Подшивка Содержание номера "Наше Наследие" № 87 2008

Бронислава Попова

 

Юлия Николаевна Рейтлингер

 

 

Имя выдающегося художника-иконописца XX века Юлии Николаевны Рейтлингер (1898, Петербург — 1988, Ташкент) постепенно становится известным и любимым среди почитателей искусства иконописи XX века1. В этой статье, опираясь на архив сестры Иоанны: записные книжки, духовные дневники, воспоминания2, мы постараемся проследить ее творческий путь, неразрывно связанный с судьбой ее духовного отца протоиерея Сергия Булгакова.

 

1 Попов Г.В. Духовный мир и иконопись инокини Иоанны (Ю.Н.Рейтлингер). 1898–1988 (Петербург–Ташкент). Каталог выставки. 20 сент. — 17 окт. 2000 г. / Центральный музей древнерусского искусства и культуры им. Андрея Рублева. М., 2000.

Художественное наследие сестры Иоанны (Ю.Н.Рейтлингер): Альбом. / Сост.: Б.Б.Попова, Н.А.Струве. М.: Русский путь; Париж: YMCA-Press, 2006

Рейтлингер Ю.Н. Дневник духовный: 1935–1938 гг. / Публ. и примеч. Б.Б.Поповой, А.С.Бахуриной // Вестник РХД. 2003. №186; 2004. №188.

2 Архив сестры Иоанны, хранившийся у ее ближайшей помощницы искусствоведа Э.Л.Семенцовой-Лаевской, был передан автору статьи после проведения выставки в Музее им. А.Рублева в 2000 г.

 

 

В памятном стихотворении О.Э.Мандельштам писал:

 

Наливаются кровью аорты,

И звучит по рядам шепотком:

— Я рожден в девяносто четвертом,

Я рожден в девяносто втором... —

И в кулак зажимая истертый

Год рожденья — с гурьбой и гуртом,

Я шепчу обескровленным ртом:

— Я рожден в ночь с второго на третье

Января в девяносто одном

Ненадежном году — и столетья

Окружают меня огнем.

 

Огнем XX столетия, пожиравшим русскую культуру, был отмечен и путь Юлии Николаевны Рейтлингер, родившейся на грани веков в Петербурге, весной 1898 года.

Обычная дворянская семья, укорененная в русской истории. Дедушки — боевые царские генералы. А.И.Рейтлингер (1820–1891) — герой Крымской кампании, отличился и был тяжело ранен на Малаховом кургане. На склоне лет жил в Риге, но похоронить себя завещал в Севастополе. Завещание было выполнено, и могила дедушки и его патриотизм еще сыграют роль в жизни внучки.

Н.С.Гонецкий (1815–1904) — дед по материнской линии, участник боев на Кавказе; командующий войсками Виленского военного округа, член Государственного Совета, изображен на известном репинском полотне, удостоен всех высших российских орденов.

Отец — Николай Александрович Рейтлингер, выпускник Санкт-Петербургского университета, экономист, дружит с В.И.Вернадским, князем Вл. Андр. Оболенским, человек либеральных взглядов, светский, часто ездит за границу, увлекается всеми новыми течениями в политике, философии, искусстве, одарен и способен к музыке, декламации и во многом пробует себя. Как впоследствии напишет Ю.Н.: «дилетантизм — карма нашего рода».

Мама — Лидия Николаевна — человек особый; принадлежа к высшей петербургской знати, светскими обязанностями тяготится, воспитывает детей в духе довольно аскетичном: не наряжает, не позволяет светских удовольствий и развлечений, сама занимается с детьми музыкой, языками, сама гуляет с ними в Таврическом саду, помогает выявить свои способности. Мама — самый близкий и дорогой человек1.

Юлия учится сначала дома, потом вместе с сестрами в гимназии княгини А.А.Оболенской. Увлекается музыкой и живописью. Учительница рисования, видя безусловные способности Юли к живописи, устраивает свою ученицу в IV головной класс школы Общества поощрения художеств, через полгода, к весне 1917 года она заканчивает V и VI классы. В эти же годы активно посещаются художественные выставки. Летом и зимой отдыхают в Финляндии, в имении Ореховая горка.

Рассказывает сама Юлия Николаевна2:

«Ореховая горка, небольшой участок земли с крестьянским домиком, который переделали в уютную скромную дачу, на соседнем огромном озере (9 км в длину), стала нашим незабываемым пристанищем на летние и зимние каникулы на много лет.

Домик стоял очень живописно на довольно высоком берегу — прекрасный вид на всю ширь озера. Спуск к дому — из леса, и дальше к озеру — довольно крутой.

Зажили своей регулярной жизнью. Пианино напрокат нам привозили из города (дома там у нас рояль). Все утро — занятия. Потом по очереди в 4 руки с мамой. Перед обедом я хожу “на этюды”… Мама читает вслух по-французски, мы рукодельничаем.

Папа придумал искусственные общественные работы — чистить лес от сучьев. Мы бунтовали против бессмысленности этой работы, маме пришлось ходить с нами, чтобы папу удовлетворить.

…Мама — всегда за машинкой, шьет. Так и вижу ее в столовой у окна — в городе — или на застекленной веранде в Ореховой горке. Саша, кухарка, зашла за чем-то в столовую — может быть, обсудить с мамой меню обеда (в этой же комнате мама на диване и спала), — остановилась в дверях, и они долго с мамой, склонившейся над работой, разговаривают.

…На зимние каникулы — Святки — мы тоже в Ореховой горке. Лыжи, снег — весь день на воздухе, и в снегу как-то совсем тепло.

Как-то раз — совсем бесснежная зима, и все озеро сплошной каток. Тогда — коньки, даже на ту сторону озера на них добежали...

Елка. Потолки низкие — она опять до потолка (как на Фонтанке, где она была огромная — там потолки были высоченные). Но здесь — уютная, мы сами мастерим для нее украшения, мы уже не такие-то маленькие. А там — все делали родители, нас не пускали, потом они же ее зажигали и… Мы стоим за дверями — и вдруг двери открывают, и мы входим: ярко освещенная елка.

…В день праздника будили нас очень рано и на санях — лошадка наша любимая — везли закутанных в церковь при санатории Халила. Было очень холодно.

Не помню — как в городе, — часто ли нас возили в церковь. Зато о заутрени — может быть, первой в жизни — очень яркое воспоминание. Где-то в небольшой домовой церкви при Музее Александра III (ныне Русский музей), в которую попадать надо было какими-то длинными коридорами с чудесным запахом масляных красок, — там же первая исповедь, первое говенье на Страстной неделе. С переездом на Фурштадтскую — тоже домовая церковь почти на углу Литейной — протопресвитерство военного и морского духовенства. Сам протопресвитер очень стар — Жалобовский — и его почти всегда заменяет чудесный батюшка о. Федор (фамилии не знаю). Как сейчас слышу его выразительное чтение слова Иоанна Златоуста после заутрени: “Аще кто благочестив…” и т.д.

После заутрени — разговенье у тети Наташи, дочери которой — наши погодки и еще немного старше нас — сыновья3.

Город весь живет пасхальной радостью, перекликается трезвон колоколов. Мы готовы христосоваться с каждым нищим… Бедная тетя Наташа! Тогда я и не понимала этого — она оставалась дома, и, по-видимому, не доходила до нее пасхальная радость. Она осталась в том духовном состоянии, которое было, может быть, — утверждать не могу — и у мамы в их молодости, когда они, по словам мамы, тяготились, что дедушка заставлял их ходить в церковь с ним. Уже позже, в революционные годы, раскинувшие нас, и она овдовела — помню ее грустное письмо, в котором она хотя бы “завидует” нашей вере: “А у меня — одни черви могильные!” Самый младший сын ее — впоследствии большой ученый М.И.Стеблин-Каменский4 — по-видимому, был жертвой как ее неверия, так и общей драмы России. Зато внуки и дети, благодарение Господу, — уже познали Свет Истины.

…Итак, пасхальная ночь в родном Петербурге… Все живет и трепещет…

Конечно, было в этом, может быть, — как и в нашем “экстазе”, как, может быть, и в этих расфуфыренных дамских нарядах и мундирах (полагалось на заутреню одеваться самым торжественным образом), много и «от мира сего» — и светского, и душевного, — все же это не убивало духовный подъем, ни с чем не сравнимый. Недаром Гоголь писал, что воскресает Христос только в России.

Во время летних каникул мы ездили в так называемую Боткинскую церковь — знаменитый ученый поставил ее на своей земле, где кругом были дачи его многочисленных детей — Боткиных и дочери — Барадулиной. Но когда мы обосновались на Ореховой горке, архитектор <Пронин> с материальной помощью всех окрестных русских построил чудесную деревянную церковь в селе <Усть-Кирко> в стиле наших северных деревянных храмов, красоту которых тогда как раз “открыла” наша художественная интеллигенция.

Теперь не надо было ждать, когда папа распорядится закладывать двуколку, чтобы ехать далеко в Боткинскую церковь, — все мы, когда кто хочет, бежим пешком или едем на велосипедах в только что торжественно освященную новую церковь. Впоследствии, кажется, во время финской войны, финны, из ненависти к русским, снесли ее до основания. Жаль…»

Благополучное детство дружной большой семьи, полное любви, уюта, с маминым особым воспитанием и вниманием кончилось с наступлением Февральской революции. Летом 1917 года, спасаясь от голода, сестры Рейтлингер уезжают в Крым к отцу Ольги Владимировны Оболенской (урожденной Винберг)5 в имение Саяни, едут как бы на летние каникулы, реально, в Петербург они больше не вернутся.

В Саяни (между Алуштой и Ялтой) остались вместо того, чтобы вернуться домой, все дети и внуки Владимира Карловича Винберга6. Образовалась колония примерно в 30 человек7.

Кроме детей, внуков и близких знакомых Владимира Карловича в имении «осели» еще несколько человек. Среди них Юрий Александрович Никольский (1891–1922) — приват-доцент Санкт-Петербургского университета, специалист по русской литературе XIX века. Как вспоминала Ю.Н.: «Юра посвящал нас в тайны стихосложения — учил читать Блока, делал доклады по литературе, читал свои стихи».

Поэзией и музыкой была пронизана полуголодная, трудовая жизнь в Саяни. Появившийся в это время в имении Николай Львович Ашурков (по прозвищу Принц) великолепно играл на рояле. «Вся наша колония собиралась у дверей комнаты с роялем в условленные часы и слушала целые концерты — Бах, Лист, Шопен, Шуман», — напишет позже Екатерина Николаевна Рейтлингер. Офицер Добровольческой армии, он снова ушел воевать и был расстрелян в Одессе в «окаянные» дни 1919 года.

Леля (Алексей) Струве8 оказался в Саяни тоже после фронта с ревматизмом ног, преимущественно лежал, выхаживали его Юра Никольский и Ю.Н. Все молоды, горячи, талантливы, влюблены друг в друга, почти все пишут стихи — «незабываемые саянийские годы». Владимир Андреевич Оболенский объясняет спокойную жизнь в Саяни, в то время как в Севастополе, Ялте, Симферополе шли массовые расстрелы офицеров, довольно просто: «Севастопольские матросы, производившие, главным образом, налеты на имения и дома “буржуев”, считали ниже своего достоинства ходить куда-нибудь пешком. Они иначе не двигались, как на автомобилях, и в крайнем случае, на извозчиках. А дорога к нам была совсем не проезжая. В конце концов, все дачи, расположенные вдоль шоссе или других удобных дорог, были разгромлены, а лежавшие в стороне сохранились»9.

Летом 1918 года Ю.Н. знакомится с дочерью о. Сергия Булгакова Муной и идет 28 километров пешком из Саяни в Кореиз в гости к о. Сергию10. Тогда-то и состоялась первая встреча с ним и первая исповедь — отныне духовная связь на всю жизнь. «Служил <о. Сергий> в маленькой церкви в Гаспре (она описана в его “Автобиографических заметках”), в связи со смертью сына Ивашечки, потом в соборе в Ялте».

Первое впечатление от облика о. Сергия: «Он — почти страшен, горящие, пронизывающие глаза, напряженное лицо — производит на меня огромное впечатление. Пророк!»11

Впоследствии в художественном сознании Ю.Н. образ пророка отождествляется с образом Иоанна Предтечи, которого о. Сергий почитал особо. Не удивительно, что первая икона Ю.Н., написанная с натуры с отдыхающего о. Сергия — это «Глава Иоанна Предтечи». Именно с этой иконой она поступает в ателье Мориса Дени в Париже в 1925 году, этим именем митрополит Евлогий постригает Ю.Н. в рясофор в 1935-м, и иконы этого святого становятся самыми выразительными, остро эмоциональными на протяжении всего ее творчества.

Еще один крымский адрес Ю.Н. в 1918 году — Ялта. Здесь заканчивает гимназию младшая сестра Катя. Юра Никольский знакомит Ю.Н. с молодыми художницами Ольгой Сомовой, Еленой Гертик, а Муна Булгакова — с Лидией Никаноровой. Знакомятся и с сестрами Куртен, отец девушек преподает французский язык в городской гимназии; Екатерина занимается живописью, участвует в ялтинских художественных выставках.

В Ялте, несмотря на Гражданскую войну, в 1918 и 1919 годах проходят интереснейшие выставки «Искусство в Крыму», где Ольга Сомова, Елена Гертик, Лида Никанорова выставляют свои работы наряду с прославленными мэтрами: И.Билибиным, С.Маковским, С.Судейкиным, Н.Альтманом, В.Суринянцем.

Нити из Крыма протянутся позже к художественному миру русских художников-эмигрантов Парижа. Здесь Ю.Н. вновь встретится с Еленой Гертик12, которая вместе с Наташей Парен13 в сущности определила стиль французской детской иллюстрации 30-х годов, работая в издательстве «Фламмарион». Ее иллюстрированные серии сказок повлияли на творчество Ю.Н., попробовавшей свои силы и в этой области. Красочные «Листки для детского чтения» на темы Нового Завета и книжка «Герасим и лев» были популярны среди детей русских эмигрантов многих поколений14.

Лидия Никанорова15 встречается с Ю.Н. тоже в Париже, пройдя свой тяжкий эмигрантский путь: бегство из голодной и вымирающей Ялты в Константинополь, переезд в Париж. Лида хорошо знает семью о. Сергия Булгакова, дружит с его дочерью Муной. В Константинополе, где он служит в Гарбийском храме, она показывает ему фрески и росписи храма Кахрие-Джами, которые успешно копирует. В Париже Лида посещает службы о. Сергия. Сопоставляя ее письма и дневники о. Сергия можно сделать вывод, что она была его духовной дочерью уже в Крыму, Константинополе и затем в Париже.

Крымское знакомство с сестрами Куртен перерастает в плодотворное сотрудничество во Франции. Екатерина Куртен (Мещерякова, 1895–1977), принявшая тайный постриг еще в Кизил-Таше, в Париже становится “соратницей” матери Марии (Кузьминой-Караваевой), впоследствии, в 1938 году, основывает новую общину близ Парижа (Казанский скит в Муазене), а после войны в 1946 году становится игуменьей Покровского монастыря в Бюсси. Эти обители украшает своими иконами Ю.Н.Рейтлингер, здесь же трудится Ася Оболенская, в постриге мать Бландина (1937) — любимая духовная дочь о. Сергия Булгакова.

Но все это пока впереди. Нужда, голод, изолированность от внешнего мира заставляют часть обитателей Саяни переехать в Симферополь. Там Ю.Н. проводит 1919, 1920, 1921 годы.

«Симферопольские годы и саянийские! Какая огромная разница! — пишет Ю.Н. в своих “Воспоминаниях”. — В Симферополе жарко, сухо, напряжение духовное, боязнь смерти, беды. Почти полуголодное существование, пока нам не удалось начать давать уроки — и маме, и мне, часто за обед, а Кате — работать в библиотеке Университета.

И тогда я тоже (всю жизнь — без рисования не могла) — что-то рисовала. Это и были мои, как о. Сергий их назвал, “свечечки”. Это были маленькие вещи, сделанные акварелью, большей частью изображавшие какие-нибудь горящие церковные свечи, какой-нибудь уголок. Трудно рассказать. Иногда совсем не было непременно именно свечей, — а какие-либо другие предметы, выражавшие какие-то внутренние состояния»16.

Борьба за существование — это еще не все. Окрепшая духовная связь с о. Сергием Булгаковым, с которым она вновь встречается в 1919 году в Симферополе, — самое драгоценное в жизни Ю.Н.

16 октября 1919 года о. Сергий избран ординарным профессором Таврического университета, активно участвует в общественной жизни города. Ю.Н. посещает его лекции на историко-филологическом факультете, Константино-Еленинскую церковь, где он служит. Об этих службах она с восторгом пишет в своей «Автобиографии», а о.Сергий неоднократно вспоминает о «незабываемой Еленинской церкви» на страницах писем, Ялтинского дневника и Пражской запиской книжки.

Службы в Еленинской церкви запоминаются друзьями. Так, Г.В.Вернадский вспоминает: «В Симферополе ему <о. Сергию. — Б.П.> отвели для служения бывшую домовую церковь, построенную в усадьбе какого-то важного сановника (уже давно умершего). Церковь не отапливалась, и зимой в ней было страшно холодно. Молящиеся стояли в шубах, у мужчин мерзли непокрытые головы. О. Сергий тогда еще не вполне освоился с церковным служением... Но все искупалось горячей верой и вдохновенным чтением молитв. Тайные молитвы при пресуществлении Даров о. Сергий читал вслух. Проникновенно читал он и коленопреклоненные молитвы на вечерне в день Пятидесятницы»17.

Юлия Николаевна активно общается с семьей ректора Таврического университета В.И.Вернадским — другом папы, с преподавателями университета.

1920 год — трагический в истории Крыма и в истории семьи Рейтлингер. В марте умирают от тифа старшие сестры Лида и Маня, отказавшиеся покинуть санитарный поезд, где они были сестрами милосердия. В дневниках В.И.Вернадского читаем: «Сегодня Ниночка (дочь В.И.Вернадского. — Б.П.) принесла из Ялты известие о смерти от сыпного тифа Лиды и Мани Рейтлингер. Какой ужас! Как-то особенно ярко чувствуется смерть милейшей и прелестной девушки Лиды, полной жизненности, религиозных и философских исканий. И сколько сейчас безумно и преступно гибнет таких молодых жизней»18.

Отец Сергий поддерживает мать Ю.Н. в страшном горе, становится ее духовником. Наступает октябрь 1920 года, эвакуация армии Врангеля. Семья Рейтлингер, как и все, едет в Севастополь, получает документы на выезд, но на братском кладбище защитников Севастополя, где была могила дедушки, Юля, всегда послушная и спокойная, заявила, что Родину не покинет. К всеобщему изумлению, Лидия Николаевна с дочерьми возвращаются в Симферополь.

Воспоминания Юлии Николаевны передают: «… особый... гул в городе в те дни, когда все, кто мог, покидали город, направляясь к вокзалу, откуда рассчитывали добраться до Севастополя и навсегда покинуть русскую землю. Этот гул — его нельзя ни с чем сравнить, и его нельзя было слышать, а скорее переживать…»19

1 ноября о. Сергий уезжает в Олеиз.

12 ноября 1920 года большевики в Симферополе. Юлия Николаевна с мамой и сестрой Катей продолжают оставаться в городе.

Вспоминает Е.Н.Рейтлингер: «В нашем доме была большая столовая, и туда вселили красных солдат, милых и тихих, но, как и все солдаты, — со вшами. Мама заболела сыпняком»20. Предположительно в январе 1921 года Лидия Николаевна умирает от тифа. От большой семьи Рейтлингер остаются две сестры, перед смертью мама говорит о том, чтобы они нашли папу и продолжали учиться. «Как во сне помню все остальное. Только в памяти мы с Юлией идем за телегой с гробом, а потом сидим у могилы вдвоем, непоправимо, чудовищно осиротевшие»21.

Трудно представить, что пережили сестры в зачумленном «красном» Симферополе осенью 1920-го и зимой 1921-го годов.

Один из эпизодов этой жизни передают воспоминания Ирины Владимировны Оболенской. Имена Юли и Кати Рейтлингер здесь не обозначены, но ситуация 1921 года угадывается:

«Мне надо было везти мою ученицу на экзамен в Симферополь. С нами были еще две подруги. Они везли громадный деревянный крест, сделанный моим братом, на могилу их матери... Мы пошли пешком. Очень ярко осталось в памяти наше “шествие” по ночному шоссе. Нас было четверо. Одна — с громадным крестом на плече, другая в длинном до полу плаще (подарок зеленых) и мы две пониже. Все это шествие, с крестом и треугольником плаща на фоне звездного неба, осталось в памяти на всю жизнь»22.

В сентябре 1921 года в Саяни была арестована семья Оболенских. Сестры решаются покинуть Родину.

Внучки генерала А.Н.Рейтлингера, защитника Севастополя, похороненного на Малаховом кургане, почти тайно покидают Родину. В вагоне поезда, а потом в Варшаве Юля пишет письмо-исповедь отцу Сергию Булгакову в Ялту, оценивая свой побег как катастрофу. Приводим это неопубликованное, сохранившееся в нашем архиве письмо с небольшими сокращениями.

 

«Господи, что я сделала? Мне кажется порой, что я сделала все, что убьет окончательно мою душу.

Многоуважаемый отец Сергий! Пишу больше чем через месяц после того, как собиралась писать Вам, сидя в маленькой нашей комнате в Симферополе23, а сейчас — при электричестве в комнате большого “культурного” города24. Да, месяц тому назад начала я писать Вам, хоть это, может быть, большая дерзость с моей стороны, но ободряю себя воспоминанием о том, как бесконечно добро выслушивали Вы меня и давали советы и как назвали меня когда-то своей духовной дочерью... Больше месяца тому назад... Потом письмо было в вагоне, потом должно было быть отослано из Харькова, но по каким-то спешным дорожным причинам оно поехало, недописанное, дальше... Потом пропало на границе. Пошли пустые день за днем, пустые мертвые слепые дни, когда весь день проходил в ожидании решения того или другого вопроса для движения дальше. Целый месяц пустого безделья только с проблесками молитвы... Целый месяц рокового удаления от напряженной жизни25. Мне кажется, ощущение, которое я сейчас испытываю, похоже на ощущение человека... Я вспоминаю, как в детстве на меня большое впечатление произвел один рассказ о том, как вытащили из воды и привели в чувство утопленницу, которая была уже совсем на границе смерти и вспоминала это как светлое... Мне кажется, взор, которым она обвела людей, спасших ей жизнь, был наполнен тоской и как бы спрашивал: “Зачем вы это сделали? Мне так было хорошо”.

Когда я выезжала из Симфероп<оля>, мне нужен был Ваш совет. Но я не успела послать Вам письмо. Подвернулся удобный случай ехать, и решать было некогда. Я не решала, старалась не замечать ужасной боли, с которой всегда связана была у меня мысль о выезде из России. Я утешала себя мыслью о том, что так нужно, что этого хотела мама и что ничего другого нельзя сделать. Но удаление от напряженной русской жизни представлялось и тогда роковым. И теперь, сидя здесь, я вижу, что, конечно, была права. Но что я могла сделать? Мама так часто повторяла. И потом Вы мне сказали, когда я говорила о том, что мамино желание было соединиться с папой, и мы постараемся это сделать: “Надеюсь, что это и Ваше желание?26” Простите, что занимаю Ваше внимание. Я стараюсь поддержать себя словами апостола, которые Вы часто повторяли: “ибо один у Вас учитель Христос”, но мне так невероятно нужна поддержка, так беспомощно и одиноко, чувствую себя такой оторванной от родной почвы, что не могу не писать Вам, хотя мало надежды на то, что дойдет когда-нибудь это письмо, а тем более, что получу на него какой-нибудь ответ.

Ответ...27 Но разве можно решать или менять то, что уже сделано? Нет, мне представляется сейчас то, что было тогда близко, и, возможно, совсем невозвратимым. И неужели больше никогда, никогда этого не будет? Неужели может быть, что сделанный шаг — к смерти души? Нет, не ответ, потому что вернуться к тому кажется невозможным, а только исповедоваться хочу Вам в этом большом повороте моей жизни.

Я стараюсь не идеализировать сейчас здесь моей жизни симферопольской. Нет. Все та же, как всегда, мелкая низость... Но рядом параллельно идущий путь внутренней жизни, на который <…> вступать ежедневно, ежечасно, усилием воли. Я не идеализирую этот день, занятый больше чем наполовину уроками для поддержки существования. Но ведь это не предвзятость, а первое непосредственное впечатление, это сущее ощущение: холодом повеяло на меня от почти пустой церкви, к которой я подъехала на трамвае прямо с вокзала, в которую вошла28. Может быть, нельзя так говорить про церковь, но ведь невольно сравниваешь, что видишь здесь, с нашей там, в которой столько молитв и в которой льется как бы благодать29. Мне и оттуда казалось, что эта культурная жизнь здесь, в чужой стране, не может утолить голода души. Но ведь не к ней я приехала. Я поехала потому, что мне казалось, что так нужно.

28 февраля решили мы сделать это, но все казалось, что это когда-то и где-то. И вдруг это подошло так близко. Тогда в душе наступила жуткая смута. Хотелось, как всегда, пойти туда, где ближе мама и правда. Было больно, и старалась не думать. Потому что это распутье, в сущности, олицетворяло всегдашнее: “монастырь или мир?” Там оставаться, тогда одно оправданье — монастырь. А на это не дерзала, не решилась, не хватило сил. Неужели — ужасно! — вечно буду я стоять на этом распутье и не оправдаю свою жизнь. Мне хотелось Вас спросить, что значат слова еп. Феофана30: “а если Бог приведет в монастырь...” Как приведет? Ведь нужно решить? Мне так страшно, что я к Вам обращаюсь с моей мелкой ничтожной личностью. Но мне это так невероятно важно. Потому что мысль о Вас регулирует стихийную неконкретность моего мироощущения. Я боюсь, чтоб Вы не думали обо мне больше, чем я есть. Вы, наверное, думаете: читала много хороших книг и много думала. А между тем только этим летом взяла я в руки еп. Феофана и потом “Над Евангелием” еп. Михаила...31 Как раз незадолго перед отъездом натолкнулась на эти книги, сами попали в руки они ко мне, а раньше нет. И сразу начали входить. Оказывается, они лежали у нас, и мама читала их незадолго перед смертью. И так хорошо мне было их читать. Вот эта жизнь, в которой все, даже такие мелочи, ощутимо чужая воля, когда люди живут тем, что терпят и покоряются, и в этом сочетании своей воли, проявленной в напряжении терпенья, с Высшей Волей расцветают чудные цветы, и этой жизни не вернуть... Может быть, от ней был один путь — в монастырь, может быть, я не расслышала призыв. Но я усомнилась в своих силах. Я боялась, что борьба с плотью слишком мне не под силу. Я решила принять мир, которого каждую минуту приятия — не хочу. Но теперь вижу, что в том положении, в котором я сейчас нахожусь, — это гордость. Одинаково трудно. Одинакова трудна борьба. Но на что Вы меня благословили, когда я в последний раз вышла из Вашего дома? Я говорю, что единственное оправд<ание> оставаться там был бы монастырь, потому что иначе не могла я бросить Катю ехать одной (она постоянно говорила, что я ей нужна, хотя в монастырь бы отпустила сразу). И не могла, оставаясь в миру, не исполнить мамино желание.

Эта современная русская жизнь там, которую кто-то в Симферополе назвал “все же пустыней”, говоря о желании ехать за границу. Не знаю, что бы сказал человек этот, приехав сюда. Пустой, ненужной кажется здесь жизнь. В голове встают вопросы: “Так в чем же жизнь?” На все, что делают здесь люди, хочется сказать “не то”. Так какое же дело важно и нужно и почему там не встает этого вопроса, глядя на иногда самые бессмысленные занятия, которыми люди принуждены заниматься. И тогда вспоминаешь слова В.Г.32, которая говорила, что страдание, которое приходится всем переносить, кажется ей вовсе не чем-то случайным, временным, а большим серьезным делом, которое сделать призвано наше поколенье. Тогда вспоминаешь слова, тоже слышанные от кого-то в Симферополе: “от слез не хочу уезжать”…

Вспоминаешь еще другие слова, сказанные одной матерью, принужденной быть поглощенной материальными заботами, что именно в это время, среди мелочей этой трудной жизни ощутила она чрезвычайно ясно, что человек живет для чего-то абсолютного. Потому что при этом решении опять и опять была я не уверена и думала, что можно увидеть, говоря Вашими словами, прикрепление той “невидимой нити, закинутой в небо”.

Но познание мира только уводит от глубины. Это мучительно. Помню, в детстве зима, связанная с жизнью в городе, в каменном городе, переживалась всегда как что-то временное и темное, что нужно пройти, чтоб вернулась опять весна, когда нас повезут в наш дом в Финляндии, где можно будет ощущать землю босыми ногами под теплыми лучами солнца. Так же и сейчас, как всегда, давят на меня камни громадные, и мне хочется туда, где я могу на маминой могиле прижаться к той земле, в которую и сама лягу. Но почему у меня не хватает так сил доводить до конца то, что, сидя там, начинается в душе. Солнце истины ненадолго освещает разум, и он вскоре попадает в какие-то густые темные туманы, из которых душа стремится выбраться и, может быть, напрасно, <бегать> от них опять в мир».

«Неужели сделанный шаг к смерти души?» Человек, задающий такой вопрос, чувствовал, что есть «рядом параллельно идущий путь внутренней жизни, на который вступать ежедневно, ежечасно, усилием воли». Именно этот путь Юлия Николаевна ощущала в себе как призвание, «линию жизни». Этот путь вел к выбору: монастырь или мир?

В своем ответе на это письмо о. Сергий писал: «Ваша мысль, еле сказанная, но ранее почувствованная… о монастыре, меня не удивила, но это или рано, или совсем не то. Бесспорно для меня, Вы принадлежите Богу, и никто не может посягнуть на Вас, кольцо ревности божественной Вас окружает, но внешняя форма вашего иночества еще творчески не найдена, и Вы не можете взять их извне как только формы, да это и не Ваши формы. Учитесь, проходите свой творческий путь, в нем творите себя, конечно, держась за ризу Христову, упорствуя и спеша в сердечных думах о нем и в молитве Ему. Мне верится, что я еще встречу Вас в жизни, в важном и решительном, впрочем, отнюдь не хочу пророчествовать, но и не хочу выпускать или отпускать Вас от себя, из своего попечения. <…> Не забудьте нашего симферопольского храма, где мы молились с Вашей мамой»33.

Двадцатитрехлетней девушкой покидает Крым Юлия Николаевна. Она еще не художник. Она только начинает свой путь, но пережитый апокалипсис — смерть сестер, матери, голодный, вымирающий Крым, огонь и потрясения XX века ждут своего выражения. Через десять лет, став зрелым мастером, она смело приступит к росписям храма Иоанна Воина в Медоне, где сцены Апокалипсиса в ее первом монументальном ансамбле займут центральное место.

Путь эмигранта-беженца начался в Варшаве, где Юлия Николаевна провела почти год: с октября 1921 по июнь 1922 года. Получить образование оказалось невозможно: оно было платным. О безрадостном периоде жизни говорит графика Ю.Н. той поры. Тоска, шок от разрыва с Родиной выплескиваются на графические листы. «Плач улицы» (31 янв. 1922) — чужое, холодное пространство «культурного города», телеграфные столбы крестами уходят вдаль, дома — декорации, паутина проводов не касаются того, что вдали, что перечеркнуто крестами… «Бродяга», горько склонившийся на пороге чужого дома. Ни культурной, ни церковной среды. Вот «варшавские» рисунки, остро передающие эмоциональное состояние Юлии Николаевны.

В ноябре она начинает делать записи в дневнике под названием «Краски и звуки», подаренном впоследствии о. Сергию Булгакову. Первые страницы — воспоминания о жизни в Крыму, о детстве.

«Ах, если бы знали люди, что жизнь моя — сказка, что в детстве пела мне мама чудные песни, что не в книге только стояло написанным, а на пути, когда я шла из детской — жизни нашей, жизни моей, мы с мамой читали: “Розы цветут, красота, красота! Скоро мы узрим Младенца Христа”.

Роз не было — нет. Был шиповник. И то один куст. И внизу было озеро — и главное, была мама и вся наша жизнь. Да, это была сказка, сказка.

Одно лето — наконец — купили. Один горшок — на окне балкона — и цвела роза. Сколько дней? Не знаю. Мама — и я — мама и я смотрели на нее — неужели этого не достаточно? Поливала.

Смотрела мама …. да.

И вот было там, в том городе, где мы маму в землю положили, — да, я бы хотела описать это так реально, как глаза могут видеть, как руки ощущать, как душа вспоминать — потому что я не могу себе представить, чтоб можно было бы быть в прахе. Когда положишь любовь свою в землю… Я даже выразить не могу — не любовь свою в землю — а тайна, тайна перережет твой путь на земле родной могилы»34.

Перелом наступает в 1922 году. Нина Александровна Струве помогает сестрам Рейтлингер, а потом и их отцу переправиться в Прагу35. Поступление в Карлов университет, занятия в семинариуме Н.П.Кондакова, дружба с семьей П.Б.Струве, встреча с семьей Г.В.Вернадского, работа в библиотеке, знакомство с М.И.Цветаевой — обретение наконец своего места в жизни.

Тональность дневника Юлии Николаевны меняется — радость приятия мира, открытие «красоты и темы в каком-нибудь, последнем кончике ручки двери». В Праге она переживает духовный подъем: «И вот с тех пор, как Христос меня призвал... — новая, совсем неведомая жажда образования, жизни и совсем новое отношение к знанию и к истории. Прекрасное чувство мировой гармонии, которой кусочек захватываешь этим маленьким моментом чтения и смотрения.

Какое-то пленительное, оправданное ощущение себя в истории — и при чтении истории растворение в ней. Как будто купаешься в веках. Потому что надо всем царит моя сила, мое утверждение и мой Творец.

Новые, бесконечно новые откровения веры... Источники жизни»36.

Ю.Н. много рисует: на графических листах узкая улочка Праги со статуей Мадонны, город, увиденный сверху, видимо со Смиховского холма, воспетого Мариной Цветаевой в «Поэме Горы» и «Поэме Конца».

Интересен взгляд со стороны на сестер Рейтлингер. Взгляд этот, острый и точный, принадлежит именно М.И.Цветаевой, с которой Юлия познакомилась в разгар лета 1923 года. Надпись на подаренной книге «Психея»: «Дорогой Юлии Николаевне Рейтлингер — тот час души, когда она еще искала по горизонтали то, что дает нам — исключительно вертикаль!»37 М.Цветаева сразу угадала, что общение с Юлией предполагает исключительно вертикаль. Сама Ю.Н., хотя и писала портрет Марины Ивановны и жила в одном с ней доме, писала впоследствии, что никого, кроме отца (о. Сергия), не знала, но все же…

Сама Прага, с ее мостами, средневековыми улочками стояла перед поэтом и художником. В письме к А.А.Тесковой Марина Ивановна пишет, что «Прага, по существу такой город, где только душа весит»38, и черновые варианты стихотворения «Прага» свидетельствуют об этом:

 

Где сроки спутаны, где в воздух ввязан

Дом — и под номером не наяву!

Я расскажу тебе о том, как важно

в летейском городе моем живу.39

 

И упоминание о любимом Мариной Ивановной пражском рыцаре в том же письме: «Очень бы хотелось узнать происхождение: … того пражского рыцаря на — вернее — под Карловым мостом — мальчика, сторожащего реку. Для меня он — символ верности (себе! не другим) …»

Можно предположить, что стихотворение читалось и сестрам Рейтлингер. Ю.Н. пишет, что Катя так влюбилась в поэзию М.И., что сама бросила писать стихи.

Мы не знаем, под влиянием ли стихотворения Цветаевой или совершенно самостоятельно родился «Пражский рыцарь» Юлии Николаевны, но фигура юноши с мечом в руках, возникающего из реки времен, не сливается с пейзажем-видением: позиция готовности, верности, стойкости, открытости — новый настрой в рисунке и судьбе.

И еще один взгляд Марины Цветаевой:

«Мария и Марфа сестры не лазаревы, а христовы. Заведомая отрешенность — жертвенность — бесстрастность сестер (Катя и Юлия Рейтлингер). Одна варила, другая слушала. Мария + Марфа — одна идеальная сестра: абсолют сестры. Больше любить — женски любить (т.е. — меньше любить)»40.

А над этой записью:

«М<ария> М<агдалина> принесла Христу в дар свою молодость, женскую молодость, со всем что в ней бьющегося, льющегося, рвущегося!»41 Может быть, и это о Юле, о ее верности себе — Христу, о ее рыцарском служении о. Сергию.

Отец Сергий приезжает в Прагу в июне 1923 года, преподает церковное право. Юля слушает его лекции, участвует в православном студенческом кружке.

В архиве Ю.Н. сохранилась «пражская» записная книжка о. Сергия тех лет, пока не опубликованная. Вот запись от 18/31.V.1924 года:

«…день именин Юли, у которой был после обедни и провел час в прекрасной вдохновляющей беседе. Удивительно наблюдать, как вскрываются пласты богато одаренной и в Боге живущей юной женской души. Она все понимает, но не умом, стихией, какой-то душой мира, в ней обнаженной. И беседовать с ней на темы мистические одно наслаждение, хотя, конечно, надо в этом блюсти меру. Вчера я читал самую свою, кажется, значительную по теме и мыслям лекцию — о Богоматери и Св. Духе, о материнстве с Богом, о Богоматери как Софии, о Знамении Божией Матери. Душа трепетала и изнемогала от внутреннего напора и горения, но предо мною были пустые скамьи и маловосприимчивые сердца, кроме, конечно, Юли одной».

В эти годы оформляется Русское Христианское Студенческое движение, одним из лидеров которого становится о. Сергий Булгаков. «Пражская» записная книжка позволяет проследить первые шаги христианских студенческих конференций, в частности, поездку на пароходе по Дунаю: Прага — Белград — Хопово, — в которой принимают участие Ю.Н. и Ася Оболенская. Записная книжка о. Сергия и графические рисунки Ю.Н., хранящиеся в Музее им. Андрея Рублева, взаимно дополняют друг друга.

Приезд в Леснинский женский монастырь в Хопово близ Белграда отмечен записью о. Сергия от 23 апреля 1924 года, на первой же странице имя Юли. Рисунки Юлии, датированные тем же днем, называются «Сказка окна»: тот же Леснинский монастырь, совместные молитвы, размышления, вопросы.

Ее «Речной пейзаж» также перекликается с записью о. Сергия от 29 апреля: «Сказочный день. Речка тихо плыла со своими берегами, скалами, домами, башнями и плыла душа с ними, по своим думам, своим затонам». Отцу Сергию был дан Друг. Спустя полгода он пишет: «Испытываю над собой непрестанное чудо этой Дружбы, в которой открывается почти каждый день все новое и новое. Когда, казалось, уже кончена жизнь, из корневища вдруг пошли новые зеленеющие побеги, конечно, всецело оттого, что туда привилась юная, прекрасная, благодатная поросль. Как безмерно я обязан ей, как ее благодарить» (запись от 25 сент.).

Отец Сергий — второй год в Праге. Это напряженнейший период в его духовной жизни. Бесконечные разъезды по Чехии: службы в местах поселения русских, участие в конференциях и съездах РХСД, хлопоты по созданию Духовной академии в Париже и поездка в Лондон для сбора средств на нее. Создается братство Св. Софии, собрание ярчайших представителей русской философской, религиозной и политической элиты начала XX века. Естественно, были расхождения. «Евразийцы» выступили против Братства, подозревая его в политических пристрастиях. Внутри Братства П.Б.Струве и Н.А.Бердяев, Г.В.Флоровский имели свои позиции, ставшие причиной их выхода из него и фактического распада Братства42. Все это больно «било» по о. Сергию.

Вышедшая в начале 1925 года статья «Ипостась и ипостасность» вызывает неприятие и резкую полемику43. В феврале о. Сергий пишет: «Не удивлюсь, если против меня будет возбуждено церковное гонение. Стараюсь быть готовым на все, на все, все принять и простить. Под конец жизни человек должен испытывать оставленность».

Но в этой тоске и мраке Господь дает Друга, «который все понимает, ничего не требует», дает о. Сергию силы.

Другом с большой буквы раньше о. Сергий называл о. Павла Флоренского. Теперь так называет Юлию Николаевну.

«Творчество вдвоем» — от бесед и размышлений до обсуждения грядущих иконографических проблем, осмысления путей и сущности современного монашества и аскезы, питание друг друга творческими озарениями и видениями иного мира — вот отношения о. Сергия и Юлии Николаевны, вот основания этой дружбы.

Юлия Николаевна тщательно оберегала эти отношения, в «пражской» записной книжке страницы, посвященные ей, вырезаны, но то, что осталось, — драгоценное свидетельство дружбы с Юлей, о которой о. Сергий написал изысканно и трогательно: «это как бы особый побег души».

Еще в Крыму, предчувствуя особое призвание дочери, Лидия Николаевна говорила об иконописи как о возможном ее творческом пути. В Праге этот путь начал реализовываться уже на первых порах.

Точно датированные записи о. Сергия Булгакова позволяют проследить шаги Юлии Николаевны в иконописи. Занятия в семинариуме Н.П.Кондакова и штудирование его книг не проходят даром. На день преподобного Сергия — 25.IX/8.X.1924 года — именины о. Сергия Булгакова — Юля дарит ему икону Богоматери Умиление (Серафимовскую).

Записная книжка о. Сергия:

«Вечер. С этой иконой Умиления ко мне в дом вошел новый свет, новая благодать, новое умиление. Я не могу без трепета видеть эту икону, мое сердце исходит, душа просится из тела куда-то далеко и высоко. Это — чудо. Чудная эта девушка одарена благодатию Св<ятого> Духа, чрез нее действует Он…

Господи, за что, за что Ты мне, окаянному и недостойному, изливаешь чудеса милости Твои! Дал мне дорогую любимую семью и теперь послал мне Твое утешение, этого светлого Друга, это живое чудо благодати Твоей!»

Юлия Николаевна поступает в Пражскую Академию художеств. В записях о. Сергия появляются строки о том, что «Юля страдает от вольностей с натуры». Вскоре, с натуры, с отдыхающего о. Сергия, она захотела писать одну из первых своих икон — икону оглавного Иоанна Крестителя. 11/24.X о. Сергий записывает: «Как странно: ей пришло на мысль писать голову Иоанна Предтечи и нужны были конкретные черты моего лица. И она, не понимая, что делает, что это означает, взяла меня косвенно оригиналом для этого!»

Через три месяца после той записи, совсем в другом дневнике и другом контексте, а именно в записной книжке М.И.Цветаевой, с рассказом о рождении Мура, мы в несколько шаржированном варианте видим портрет Юлии Николаевны за работой (1 февраля 1925 г.):

«У Георгия было семь нянь: волчиха-угольщица, глядящая в леса, А.И.Андреева, В.Г.Чирикова, Муна Булгакова, Катя и Юлия (!!!) Рейтлингер. Чешка — цыганка — волжанка — татарка — и две немки. (Городок Reutlingen, либо на Неккаре либо на Рейне). Причем одна из этих немок <речь идет о Ю.Н.Рейтлингер. — Б.П.> — православная (лютая!) монашка, в черной рясе с широченным ремнем, строгая до суровости и суровая до свирепости — иконописица — сидела и три часа подряд молча терла наждаком доску для иконы, чем окончательно сводила меня с ума. Воплощение чистейшего долга, во всей его неприкрашенности, ничем-не-скрашенности и безрадостности. Сидел протестант, больше — солдат Армии Спасения и выполнял свой долг»44.

В 1925 году, вслед за о. Сергием Булгаковым, Юлия Николаевна переезжает в Париж на Сергиевское подворье Православного Богословского института. Она живет в одном доме с семьей о. Сергия, помогает его жене вести хозяйство. Одновременно поступает в мастерскую религиозного искусства Мориса Дени.

Вспоминает Ю.Н.:

«Морис Дени принадлежал к той части французской интеллигенции, которая после Первой мировой войны пришла к церкви.

Еще в Симферополе, по журналам, мы имели представление как о нем, так и о многих современных французских художниках — интерес был большой. Не очень любили Дени — считали слащавым. Это впечатление еще усилилось — его оформление католических церквей. Но оно — неверно, если знать все его многообразное творчество.

Итак — одно время он стал моим учителем… пребывание в Аteliers d’art sacre дало мне очень много для моего художественного развития. Вместе со своим другом, художником Девалиером, основали они это (в единственном числе, хотя мечтали о множественном) Аteliers — думали восстановить средневековые традиции религиозного искусства. Удалось им это, конечно, в очень малой степени, <главным> образом как противопоставление и противодействие царившему в то время безвкусному и слащавому церковному искусству… рассадником которого были многочисленные коммерческие предприятия на улице St. Sulpis (отсюда и весь этот жанр часто именуют этим именем)…

Пребывание в Аteliers d’art sacre мне дало, как я говорила, художественное развитие, которое и помогло мне увидеть нашу древнюю икону именно как большое искусство, так и следовать ему в этом направлении, и я не без сожаления смотрю на размножившихся в наше время иконописцев без всякой художественной культуры (но и обратное явление, когда эта наша икона превращается в “искусство”, для искусства не менее плачевно).

Сделала я довольно большую вещь на тему “Жатва ангелов” — иллюстрацию евангельской притчи об этом, очень ритмичную, годную почти для фрески в наш православный храм. Для фигур ангелов делала наброски с очень талантливой дочери певца Кедрова45 — известный квартет. Мы с ней вместе очень вдохновлялись движениями жнущих ангелов. Дени был доволен, велел лишь переместить в сторону костер из плевел, который я поместила хоть и наверху — но в самой середине картины. «Вот это главное!» — сказал он46.

В профессиональном становлении Ю.Н.Рейтлингер, кроме обучения в мастерской М.Дени, огромное значение имело посещение выставки «Шедевры древнерусской иконописи», организованной И.Э.Грабарем. Выставка из СССР объезжала Европу, и в 1929 году Ю.Н. едет в Мюнхен, чтобы в первый раз увидеть подлинники: «Троицу» Андрея Рублева и «Владимирскую» в «научных копиях». Пять дней изучения, впитывания, потрясения.

В то время Ю.Н. — уже автор многих икон, член и участник выставок Общества «Икона» в Париже. Ее работы высоко оцениваются критикой. Но, как признается сама Ю.Н., ее мечта — «стена», фреска:

«Всю свою сознательную жизнь мечтала я о “стене”, хотя можно было с уверенностью сказать, что в мою биографию она не поместится...

В Париже я, как-то прослышав, что в некоторых художественных кругах появилось увлечение возродить давно забытую технику фрески, прослушала небольшой курс с практическими занятиями у специалистов этого дела. Но дальше, конечно, дело не пошло... “Стена” оставалась мечтой.

В 30-х годах, во время огромной колониальной выставки в Венсенском парке (впоследствии туда очень удачно был перенесен зоопарк, до того мизерно ютившийся в каких-то задворках, и был прекрасно, по образцу Берлинского, оформлен) появилась в промышленности краска под названием “Stik-B”, претендовавшая без лишних хлопот производить впечатление фрески. Это был, конечно, чистый ersatz, но ввиду его удобства все павильоны на выставке воспользовались этим изобретением. Когда выставка закрылась и павильоны ломали, была полная возможность покупать куски фанеры, покрытые этой живописью, так как по ней можно было снова писать, как по грунту.

В Париже и его окрестностях, как известно, жило очень много русских. И в недолгое время появились “храмы” — главным образом, в пустых гаражах при брошенных особняках, так как ездить в собор на гuе Daru или на гuе Crimee в Сергиевское подворье было далеко, а священников Академия выпускала достаточно. Вскоре Париж с его пригородами насчитывал 15 храмов, при том даже и разных юрисдикций (как известно, “карловцы” не признавали остальных). Один такой приход даже построил на собственные деньги совместными усилиями барак, увенчанный небольшим куполком, и рядом звонницу. В этот приход назначен был о. Андрей Сергеенко…

И вот пришла мне в голову мысль… обшить стены этого барака и расписать его краской Stik-B.

О. Андрей всей душой шел навстречу»47.

Этот творческий союз — важная страница в биографии Ю.Н.Рейтлингер.

Отец Андрей Сергеенко (1902, Киев — 1973, Александров) — эмигрант, выпускник Русского юридического факультета в Праге, закончил первый курс Парижского Богословского Института, когда митрополит Евлогий назначил его настоятелем Медонского храма в парижском пригороде (без отрыва от учебы). Андрей был студентом о. С.Булгакова еще в Праге. В Париже, в богословском институте он стал редактором «Сергиевских листков». Ю.Н. его хорошо знала. Сам митрополит Евлогий видел в о. Андрее «...священника незаурядного, начитанного в мистической литературе и склонного к мистической жизни. Повышенная религиозная настроенность, способность увлекаться каким-нибудь религиозным начинанием и увлекать за собой последователей, напряженная мистическая атмосфера — вот характерные черты настоятеля Медонского прихода»48.

Отец Андрей имел большое влияние на жителей городка, который облюбовала русская колония. Поражала внешность и страстность о. Андрея. Вспоминает один из его молодых современников, в будущем известный историк-востоковед Ю.Н.Завадовский: «С волосами, ореолом встававшими над головой, и пылающими глазами, он походил на пророка, а французы, присутствующие на венчании, которое он совершал, говорили: “Посмотрите-ка на этого попа... — он сам как Иисус Христос!”»49

Отец Андрей был духовным отцом молодого поэта Николая Гронского, жившего в Медоне, автора поэмы «Белладонна». Мистически озаренный поэт и мистически одаренный священник были сродни друг другу. Строки поэмы свободно сопрягались с невидимым горним миром:

 

Замедлил вечер час прихода,

Ствол света — луч — стал зрим очам,

И воздух сводов небосвода

Потряс орган высоких стран.

Из края в край, по всей пустыне

Пространств невидимых миров

Труба архангельской латыни

Рекла мирам: коль славен Бог.50

 

Не случайно именно о. Андрей увлекся замыслами одаренной художницы, и с его благословения евхаристическое пространство медонского храма св. Иоанна Воина в начале 30-х годов украсилось ее росписями. Схема, сюжеты и структура росписей обсуждались с отцом Сергием Булгаковым: в нашем архиве сохранилась адресованная Ю.Н. открытка с предлагаемой им схемой. Она опубликована51, но, как обычно, в переписанном Юлией Николаевной тексте отсутствуют строки, относящиеся к ней лично. Выделим опущенные в опубликованном тексте слова: «Сегодня ночью и в пути думал о тебе, о нас, плане росписи. Мне казалось бы, вот какой христософийный план... Сегодня ночью увидел, что один отдел будущей книги будет: Агнец, и обрадовался, что опять ты со мной в одном и об одном»52. (Книга о. Сергия «Агнец Божий» вышла в свет в 1933 году.)

«Небесная литургия», увиденная художницей, передает драматизм, напряженность происходящего резкими, графически острыми мазками. Сосредоточенность ангельских ликов, распахнутые крылья подчеркивают таинственную и величественную сущность евхаристии.

Цветовое и догматическое решение исподволь «подсказывает» о. Сергий Булгаков:

«Голубой свод объемлет темную землю, и в его прозрачной глубине горят небесные светы...

Бесконечное мировое пространство, пустотой своей являющее то небытие, из которого воззван въ (к?) бытию мир Всемогущим, до глубины пронизывается Его светом... Темная пустота небытия облекается в небесную лазурь, бесцветность облекается цветом. Голубая глубина неба есть прямой образ Божия творения: не-сущее приняло свет бытия, зиждительное Слово, и ничто стало миром, творением Божиим, на нем почиет любовь Божия, в него изливаются благодатные лучи... Голубой свет небес знаменует Божие снисхождение к миру, приятие творением Божиих даров, встречу Бога с тварью. Мир содержится силою Божиею, и непрестанно струятся в него потоки божественной любви»53.

Мы знаем еще одного человека, неравнодушного созерцателя медонских фресок. Это маленький Мур — сын М.Цветаевой. Мур занимался с о. Андреем Законом Божиим в четверговой школе у Карсавиных и, естественно, посещал храм Иоанна Воина.

Марина Цветаева рассказывает сыну о сотворении мира и записывает 26 июня 1933 г. в дневнике:

«— Да, сначала было создано все морское (мысленно: — ? — ну, да, раз всюду было море…) — разные моржи...

Мур, подсказывая: ...“Тюленики всякие…”»54.

«Тюленик», выглядывающий из воды, и добродушный слон, поглядывающий на тюленика, в центре райской композиции Ю.Н.Рейтлингер.

Так пространство медонского храма, «райское», увиденное Муром, «горнее», услышанное поэтом Н.Гронским, передает удивительную творческую и духовную «пульсацию» людей, входящих в расписанный ею храм.

Тот же Ю.Н.Завадовский как бы подытоживает: «Юлинька Рейтлинген привнесла даже что-то особенное в этот вертоград Господень — расписала церкву радостно и по-детски..., дабы верующие и радовались как дети, когда кругом так тяжело и грустно. Ее поругивали за это нарушение строгости канонов, но постепенно все поняли, что ее философия — жизнеутверждающая философия: она побеждает уныние... И печать ее на Леденце-Медонске стала “печатью запечатленной”».

Райский мир, полный гармонии и взаимной любви — это, конечно, драгоценный мир детства, к которому Ю.Н. возвращалась много раз в своем творчестве.

«Изгнание из Рая» соседствует со сценами Апокалипсиса. Ангел выливает чашу гнева на землю, Иоанн Богослов со свитком в руках записывает все, что происходит. Крымские воспоминания, пережитое «проявляются» на фресках. Фигуры святых Лидии и Марии (соименных маме и сестрам) включены в контекст росписи. Это памятник современникам, мучившимся в Крыму: 82-летнему Владимиру Карловичу Винбергу, посаженному в тюрьму, его внукам и внучкам, прошедшим тюрьмы Симферополя, Харькова и Москвы, которым, к счастью, удалось эмигрировать; другу Юре Никольскому, умершему в Харьковской пересыльной тюрьме от заражения крови, Николаю Львовичу Ашуркову — первой любви Кати, расстрелянному в Одессе... Список можно продолжать и продолжать. В записных книжках и дневниках о. Сергия, пражских, парижских, параллельно всем без исключения событиям его жизни в эмиграции проходит второй план — память о близких, оставшихся заложниками в Крыму, в первую очередь, конечно, о сыне Федоре. Даже на упомянутой открытке со схемой медонских росписей слова надежды на встречу со старшим сыном, которым не суждено было сбыться55

К середине 1930-х годов сестра Иоанна — известный на Западе художник-иконописец, автор многочисленных икон, монументальной росписи церкви Иоанна Воина. Она — постоянный участник выставок Общества «Икона» в Париже. Ее имя регулярно выделяют в прессе. Сергей Маковский, анализируя ее работы, представленные на Второй выставке Общества «Икона» в Париже, писал: «Заметный шаг вперед — иконы г-жи Ю.Н.Рейтлингер. Талантливая художница, увидевшая сначала, из мастерской Матисса, одну “эстетику” иконы, теперь прониклась глубже ее особым миром. Очень примечательно по красочной гамме, по живому ритму ее “Сошествие Св. Духа на апостолов” (хоть и кажется не доведенным до конца: скорее эскиз росписи, чем икона). Много обещающего также и в декоративных композициях для часовни и в тщательно выписанной “Не рыдай Мене, Мати”»56. С.Маковский угадал склонность Ю.Н. к монументальному искусству, ту жажду «стены», которая была найдена и реализована в Медоне.

Не менее ценно свидетельство и глубокое понимание насущных задач иконописи XX века в статье Владимира Васильевича Вейдле: «…Зрение, красочное чувство, самая кисть Ю.Н.Рейтлингер воспитаны современной французской живописью. На первый взгляд такое воспитание может показаться не совместимым с иконописными задачами, преданиями, даже темами; на самом же деле именно оно позволило не испугаться этих тем, понять существо этих задач и вернуться к истоку этих преданий»57.

Вопрос, заданный о. Сергию в письме-исповеди во время бегства из Симферополя, задавался в Праге и Париже и разрешился 11 сентября 1935 года постригом в рясофор. Юлии Николаевне — 37 лет, владыка Евлогий чудесным образом дает ей новое имя — имя Иоанна, любимого ею и о. Сергием святого. Значение пострига в ее жизни огромно: «Самое сильное чувство после пострига — было конкретное отдание души воле Божией, конкретное чувство этой Благой воли и сладость этой воли, абсолютность Ее. Никогда ранее так не чувствовала себя гражданином мира, как теперь, и это чувство свободы растет», — записывает она58.

Интересно письмо подруге по ателье Мориса Дени — художнице Жанне Астр, которая упрекает сестру Иоанну в отстраненности от жизни: «...мне кажется наоборот, что я становлюсь все более и более свободной. Я не перестаю восхищаться богатством, чудесами, красотой жизни. Вы же представляете себе нечто схоластическое. Гроб, холод каменных стен, келью и темноту, а по сути все наоборот. Все большее освобождение от всяческого давления. Поиск самой себя, своей сути. ...освобождение от оков, чуждых слов. ...Глаза открываются и лучше видно всю землю, каждый камень, опавшие листья, которые блестят как драгоценные камни...»59

Если в творчестве все открыто, явлено миру, то в духовных дневниках — внутренняя, интимная жизнь, «стояние» перед Богом, жизнь, принадлежащая только Ему. Дневники порой монотонны, внешние события — даже Вторая мировая война — почти в них не отражены. Но это — ежедневное монашеское «делание», где каждый день — работа, иногда кажется, непосильная, несется с радостью, благодарностью за все дары.

Дневник 1935–1938 годов интересен как еще одно свидетельство духовного сотворчества с о. Сергием. Нам известно, какой сложной была для о. Сергия Булгакова осень 1935 года: 7 сентября выходит указ № 1651 митрополита Сергия (Страгородского) против учения о софиологии, в октября 1935 года о. Сергий пишет подробную докладную записку митрополиту Евлогию, где, в частности, говорится: «Мы имеем здесь случай совершенно исключительный: суд над моим учением произнесен митрополитом Сергием без знакомства с инкриминируемым сочинением»60.

Мы не будем, по выражению о. Сергия, «касаться тайн Провидения», почему именно 11 сентября 1935 года, в такое тяжкое для о. Сергия время, состоялся постриг Юлии Николаевны, но в ее Духовном дневнике уже 8 декабря 1935 года о. Сергий, обвиненный во всех «смертных грехах», начинает делать на полях свои пометы с раскрытия тайны православия — умения молиться.

Особенно интенсивным диалог сестры Иоанны с о. Сергием становится Великим постом 1936 года, он каждый день комментируют «Дневник», подводя к «тайне любви Божественной, которая истощает каждое творение и вечно “прославляет” его же…» В 1937 году о. Сергий перед Пасхой делает последнюю запись в «Дневнике», чрезвычайно для него характерную — о дружбе: «Эмпирическое дружбы должно непрестанно перерастать себя, уходить в небо, в этом святыня дружбы, ее подлинная природа и сила»61. В этом и отношение к сестре Иоанне, и завет ей на все времена.

Этот дневник — удивительный документ общения духовного отца с духовной дочерью. Не случайно свидетельство монахини Елены (Казимирчак-Полонской): «…духовнический дар его был изумительным... Обладая большим мистическим опытом, редкой глубиной души, богатым интеллектом, широким историческим и жизненным кругозором, о. Сергий… всегда видел “образ Божий” в душе каждого из своих духовных детей, и умел преображать этот “образ Божий” в подобие Божие как вечную цель христианского совершенства. О. Сергий был инициатором нового — творческого типа монашества в миру, в котором первохристианская любовь к Богу и ближнему должна была сочетаться с общественным, или иконописным, или научно-культурным творческим трудом62.

Дневник приоткрывает внутреннюю духовную жизнь, чувства, которыми так богата личность сестры Иоанны: радость, чувство юмора («Если считать, что эрос вычеркнут в Раю — то вообще надо признать ошибкой, что Церковь включила в число канонических книг “Песнь Песней”), отчаяние, страдание, изнеможение («Так бывает больно жить, как будто идешь по острым О! Вероятно, недостаточно еще острым, чтобы идти к Распятию!... камням…»), скорбь от потери близкой подруги-художницы Елены Гертик — Алены.

В письме о. Сергия к ней от 24 сентября 1936 года читаем такие строки: «Я как-то вновь вдохновлен тобой и художественно-софийным чувством мира. Чувство какой-то взаимопроницаемости и отождествления, и при этом, при абсолютной свободе от всякой страсти и даже увлечения. Как это блаженно! И как много Ты даешь мне духовно, как учишь меня! Слава Господу, творящему чудеса Свои!»63

1936 год — год выхода в свет книги «Утешитель» о. Сергия Булгакова. Как будто специально для сестры Иоанны, принявшей монашество в миру, о. Сергий пишет о подвиге монашеской любви: «Жизнь монахов в миру, с людьми и для людей, как образ девственнического жития в служении людям. Перед нами стоят образы Предтечи, проповедника покаяния, и Иоанна Богослова, апостола любви, а далее и великих подвижников, которые были центрами любви, привлекавшими к себе великие множества людей, образы преп. Сергия и Серафима, русских старцев и т.д. …»64

Одна из центральных тем богословия о. Сергия — преображение мира: «Дух Святой, излившийся в мир в Пятидесятницу и пребывающий в нем, даровал миру силу преображения и воскресения»65. «Сошествие Святого Духа в Пятидесятницу совершилось в мир, и хотя Он почил видимыми (“как бы”) огненными языками на главах апостолов, но невидимым огнем Своим Он сошел во весь природный мир…»66

«Мир» предстает перед нами на панно «История Адама и Евы» в центральной части парижской церкви Введения Богородицы, которое сестра Иоанна пишет в 1937 году. «Лицом» к нему — заалтарная композиция «О Тебе радуется», где преображенный род человеческий представлен всеми чинами святости, и «всякая тварь» славословит Богородицу — обновленное творение, искупление Евы, конец человеческой истории грехопадения. Мир, преображенный и освященный Богоматерью, славословит Ее — Священную Церковь. Здесь иллюстрируется текст богородичного песнопения из Октоиха, исполняемого также на литургии Василия Великого. Образцом для этой композиции можно считать икону «О Тебе радуется» первой трети XVI века, круга Дионисия, происходящую из Успенского собора г. Дмитрова. Икону эту Юлия Николаевна могла видеть в Мюнхене в 1929 году на выставке. В свою очередь композиция иконы из Дмитрова, за небольшими отличиями, вероятно, восходит к иконе из местного ряда в Успенском соборе Московского Кремля67. В храме на улице Оливье де Сэрр удивительным образом вспыхивают образы кремлевского Успенского собора и подмосковного Дмитрова. Исследователи предполагают, что иконография «О Тебе радуется» с последовательным изображением всех чинов святости, предстоящих Богоматери, как олицетворению «врат спасения» для всех праведников, как «одушевленному храму» и «раю словесному», сближается с изображением Рая в иконах «Страшного суда».

Возможно, что именно образ Богоматери в Раю, встречающийся в иконах «Страшного суда» XV века, стал прототипом иконографии «О Тебе радуется». Ю.Н. могла об этом знать из статьи Е.Георгиевской-Дружининой, изданной в Париже68.

Духовные дневники 1930-х годов с пометами на полях о. Сергия Булгакова до дневников с записями последних дней его земной жизни — это одновременно и духовная биография сестры Иоанны.

В 1944 году умирает о. Сергий Булгаков, в 1945 году сестра Иоанна навсегда покидает Сергиевское подворье. Она уезжает в Прагу, чтобы соединиться с сестрой Катей, как ей завещал о. Сергий. С 1946 по 1948 год она еще бывает наездами в Париже и Лондоне, где заканчивает росписи часовни Василия Великого. Росписи — в память и дар о. Сергию, его последним духовным прозрениям — лекциям, посвященным Апокалипсису, которые читались в 1944 году в холодном и голодном оккупированном Париже. Отец Сергий писал об апостоле Иоанне, авторе Откровения: «Тайнозритель, с огненно расправленной душой»69… Его образ, явленный мазками-вихрями, освященный огнями звезд и пламенем видений в росписи сестры Иоанны потрясает. Апокалипсис XX века ложился на их реальную жизнь. Духовные дети о. Сергия: о. Дмитрий Клепинин (1904–1944), мать Мария Кузьмина-Караваева (1891–1945) томились в концлагерях за «слово Божие и за свидетельство, которое они имели» (Откр. 6:19). О их смерти узнала сестра Иоанна. В своих иконографических решениях сестра Иоанна следует размышлениям о. Сергия. Она словно видит сотворение мира и человека (причем Троицей, следуя за о. Сергием), поклонение Агнцу и всю историческую земную церковь Христа в трагической и победоносной борьбе с Антихристом.

В заметках о росписях часовни Василия Великого в Лондоне сестра Иоанна пишет: «роспись не берется за какое-нибудь толкование Апокалипсиса, а только его иллюстрирует, переводит на пластический язык линий и красок»70. Автор Апокалипсиса тоже мог бы сказать, что он только увидел и записал то, что показал ему Ангел.

В Праге в 1947 году сестры подают заявление на выезд в СССР. Здесь Юлия Николаевна много работает: делает триптих для храма Кирилла и Мефодия, расписывает храм-памятник в Медзилаборцах (Восточная Словакия), не отказывается от многочисленных частных заказов. Церковная действительность — насаждение православия «сверху» в католической Праге и ликвидация униатской церкви в Восточной Словакии вызывают отторжение и отход от церкви, о чем она с горечью писала в своей «Автобиографии» и «Воспоминаниях».

В 1955 году сестры Рейтлингер возвращаются на родину, но не в родной Петербург, — их привозят на совхозные хлопковые поля Узбекистана, отбирают паспорта. Только через месяц паспорта возвращают и разрешают переезд в город. Так Юлия Николаевна оказывается в Ташкенте, где проживет еще 33 года, приезжая в Москву лишь на летние месяцы.

Жизнь в стареньком домике с глинобитным полом в соседстве с греком, который старательно ее выселял, устраивая скандалы, не брезгуя рукоприкладством (письмо Але Эфрон)71, отсутствие церковной среды («ташкентская тоска»), материальные трудности (пенсию удалось выхлопотать только в 62 года) — вот чем встретила родина. Сохранилось письмо митрополита Антония Сурожского — ответ на, видимо, горестные строки Юлии Николаевны. Приводим его в сокращении72.

«1968. 24 сентября

Дорогая Юлия Николаевна.

Получил ваше письмо, от всего сердца сочувствую вам в ваших горестях и страданиях. Вспоминаются при этом страдания отца Сергия, посланные ему несмотря на всю его прекрасность ради того, что выше человеческого понимания. Вспоминается и то, что он безропотно переносил их и продолжал славить пославшего их ему Бога... Да пошлет вам Господь тихой радости и облегчения в ваших страданиях так, чтобы они были посильны вам в меру тех возможностей, которые ОН Сам вложил в вас как неповторимое Свое творение, посланное в мир, чтобы выполнить вам порученное...

Храни вас Бог. С любовью, А.С.».

К счастью, в 1972 году Юлия Николаевна получает отдельную квартиру. В начале 70-х годов она знакомится с о. Александром Менем (их переписка начинается с августа 1974 года), о. Александр становится духовником Юлии Николаевны до конца ее жизни (в письмах к нему: «отец мой и друг дорогой»). Сестра Иоанна обретает церковную среду и людей, жаждавших общения с нею.

Ю.Н.Рейтлингер переписывала и давала на прочтение свои ранние духовные дневники о. Александру Меню. Вместе с ними сохранилась ее записка к нему и его ответ: «Я спросила о. Ал<ександра>, имеют ли цену эти мои дневники духовные, раз я потом так отошла — не будет ли ложью оставлять их моим молодым друзьям. И вот что он мне ответил... “Все эти материалы — великолепное и драгоценное приложение к его (о. Сергия. — Б.П.) “Автобиографии”»…

Как весь мир имеет историю, так и душа. Это этап ценный и сам по себе. Ведь ничего не пропадает. А только замирает. Как в анабиозе. Если бы не было «холодов», не было бы и его. А жизнь и дар забывать нельзя. «И не забывай всех воздаяний Его». Помните: «не горело ли в нас сердце наше?» Это уже — о прошлом, о том, что минуло. Фавор нужен был для Голгофы»73.

Для прихода о. Александра в 70-х годах XX века Юлия Николаевна вновь начала писать иконы. Она дарила их на венчание, крестины, именины, просто, если знала, что сюжет нравился человеку. Кроме икон, она обожала делать «подарочки» (само слово и любовь к ним от о. Сергия). В домах ее друзей сохранились коврики, мешочки из разноцветных лоскутков — все, что могло радовать душу и глаз. Отправляя посылки с иконами из Ташкента в Москву, Юлия Николаевна посылала детские вещи, которые шила сама. Сохранилась опись вещей: матроска белая, клетчатая, безрукавка синяя, рубашечка.

Последние годы жизни сестры Иоанны были мученическими: к полной глухоте (ей писали записочки) присоединилась с 1986 года полная слепота. Письма в Москву пишет уже Екатерина Николаевна, которая переселяется к ней. В сущности Юлия Николаевна на кресте глухоты и слепоты, но руки по-прежнему протянуты всем.

Из писем Е.Н.Кист (Рейтлингер) к О.П.Постернак 23.06.198674.

«Она (Ю.Н.) очень трудно живет. Каждый день ее жизни — это мучительный подвиг, но она держит себя так мужественно! Теперь ее главное занятие — вязание крючком вслепую. Делает рукавицы и шарфики для всех друзей, имеющих маленьких детей, и просит прислать размер руки, и утешение ее, что делает кому-то нужную вещь… К счастью, ее духовный опыт дает ей силы жить. Объясняться с ней можно, давая в руки рельефную букву, и она составляет слово (и фразу). Очень трудно это, но единственное...» Голгофа, предсказанная о. Александром Менем, материализовалась.

В 1988 году сестры Иоанны не стало.

Спустя двенадцать лет в Музее Андрея Рублева с большим успехом прошла первая персональная выставка ее икон из московских собраний.

В 2006 году вышел в свет альбом «Художественное наследие сестры Иоанны», где представлены ее работы в Праге, Париже, Лондоне, Москве, ее духовные дневники.

Но кроме художественного наследия она оставила нам свой облик светлого, легкого, щедрого, остроумного, стремительного человека, — человека того поколения, о котором Марина Цветаева сказала:

 

До последнего часа

Обращенным к звезде —

Уходящая раса,

Спасибо тебе!

 

Материал подготовлен при поддержке Фонда «Русский мир»

 

 

Примечания

 

1 Семья Ю.Н.Рейтлингер. Отец: Н.А.Рейтлингер (1862–1931; Париж). Мать: Л.Н.Гонецкая (?–1921; Симферополь). Дочери: Лидия (?–1920), Мария (?–1920), Юлия (1898–1988; Ташкент), Екатерина (1901–1989; Ташкент).

2 Рейтлингер Ю.Н. Воспоминания. Рукопись. Этот вариант написан по просьбе подруги, востоковеда Н.А.Иофан (1932–2003). Отличается от опубликованных вариантов (Вестник РХД. 1988. №154; 1994. №170) большей полнотой и свободой изложения.

3 Семья Стеблин-Каменских:

Наталия Николаевна Стеблин-Каменская (урожд. Гонецкая; 1866–1940), родная сестра матери Юлии Николаевны.

Иван Егорович Стеблин-Каменский — муж Наталии Николаевны (1857–1919).

Их дети — двоюродные братья и сестры Юлии Николаевны: Георгий (1891–1915), Николай (1893–1981), Мария (1894–1943), Татьяна (1895–1939), Иван (1895–1944), Наталия (1897–1989), Михаил (1903–1981).

См.: Коротенко В.В., Стеблин-Каменский И.М., Шумков А.А. Стеблин-Каменские (Стеблинские, Стеблин-Каминские). СПб., 2005.

4 Михаил Иванович Стеблин-Каменский (1903–1981) — выдающийся филолог, основатель кафедры скандинавских языков Санкт-Петербургского университета, двоюродный брат Юлии Николаевны.

5 Семья князя В.А.Оболенского (1869–1951) и Ольги Владимировны. Их дети — Ася (Александра Владимировна, будущая мать Бландина, 1897–1974, духовная дочь о. Сергия), Ирина (1898–1987), Людмила, Наталья, Андрей (1900–1975).

6 Владимир Карлович Винберг (1840–1922) — председатель ялтинской управы.

7 В ее составе его сыновья со своими детьми. Семья профессора медицины А.И.Яроцкого. Семья Рейтлингер с дочерьми.

8 Леля (Алексей) Струве (1899–1976) — сын известного экономиста Петра Бернгардовича Струве и Нины Александровны Струве, впоследствии библиофил, антиквар.

9 Оболенский В.А. Моя жизнь. Мои современники. Париж, 1988. С.584.

10 Отец Сергий Булгаков (1871, Ливны — 1944, Париж) — прошел сложный духовный путь от успешного ученого-политэконома и марксиста до священника (1918). Выехал в Крым, где находилась семья. Служил в храмах Гаспры, Симферополя, Ялты (1918–1922). Выслан из России в 1922 г. В 1925 г. стал одним из основателей Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже. Крупнейший богослов XX в.

11 Рейтлингер Ю.Н. Автобиография // Вестник РХД. 1990. № 159. С. 91.

12 Елена Павловна Гертик (Алена) (1897, Санкт-Петербург — 02.04.1937, Париж) — художник-график. В 1923 г. поселилась в Париже. Была дружна с художниками Н.Г.Парен, Еленой Бенуа, Ф.С.Рожанским, а также Ю.Н.Рейтлингер. С 1932 г., благодаря Н.Парен, сотрудничала с издательством «Flammarion», для которого иллюстрировала детские книги серии «Pиre Castor» («Папаша Бобер»), некоторые книги оформляла совместно с Н.Парен. См.: Лейкинд О.Л., Махров К.В., Северюхин Д.Я. Художники Русского Зарубежья: Биографический словарь. СПб.: Нотабене, 1999. С. 221.

13 Наташа Парен (31.03.1897, Киев — 12.02.1958, Со, близ Парижа). В 1926 г. вышла замуж за французского атташе по культурным связям Б.Парена, выехала с ним во Францию. Оформила 14 альбомов для детской серии «Pиre Castor» («Папаша Бобер»), в издательстве «Flammarion» — несколько книг совместно с Е.П.Гертик. В 1934 г. делала иллюстрации к сказке «Баба-Яга», к «Каштанке» А.П.Чехова.

14 Христос и Его Церковь: Листки для детского чтения / Ил. сестры Иоанны Рейтлингер. Париж: YMCA-Press, 1989; Saint Jerome et le Lion. Париж, 1946.

15 Лидия Андреевна Никанорова (в замужестве Артемова; 1895–1938, Анкастр). В Петербурге училась у М.В.Добужинского и А.Е.Яковлева. Была членом Общества русских художников во Франции. В 1930 г. вместе с мужем устроила выставку в парижской галерее R.Zivy, представив акварельные пейзажи Корсики. В 1992 г. состоялась мемориальная выставка Л.А.Никаноровой и Г.К.Артемова в Бонифачо на Корсике. См.: Последние новости. Париж, 1938. (№ 6374); Лейкинд О.Л., Махров К.В., Северюхин Д.Я. Указ. соч. С. 441.

16 Рейтлингер Ю.Н. Воспоминания. Частный архив.

17 Вернадский Г.В. Крым // Новый журнал. Нью-Йорк, 1971. Кн. 105. С. 211.

18 Вернадский В.И. Дневники. 1917–1925 гг. Т. 2. Январь 1920 – Март 1921. Киев: Наукова думка, 1997. Запись от 3/16. 03.1920.

19 Рейтлингер Ю.Н. Указ. соч.

20 Рейтлингер Е.Н. Воспоминания. Частный архив.

21 Там же.

22 Оболенская И.В. Воспоминания / Вестник РХД. 2000. № 181. С. 219.

23 В Симферополе Ю.Н.Рейтлингер со своей мамой Л.Н.Гонецкой (Рейтлингер) и сестрой снимали комнату на Луговой улице у Юлии Владимировны Вересаевой.

24 То есть в Варшаве.

25 Можно предположить, что сестры Рейтлингер покинули Симферополь и перешли советско-польскую границу в сентябре 1921 г.

26 Л.Н.Гонецкая (Рейтлингер) умерла от тифа в Симферополе. Она умерла в отсутствие о. Сергия, о чем Ю.Н. упоминает в «Воспоминаниях». Можно с некоторой долей вероятности предположить, что последняя встреча с о. Сергием произошла в Ялте, где он начал служить 13 сентября 1921 г., а поселиться мог раньше, между 6 августа и 13 сентября 1921 г. (см. «Ялтинский дневник»: Булгаков С., прот. Автобиографические заметки. Дневники. Статьи. Орел, 1992. С. 78-79).

27 Ответ на письмо Ю.Н. был написан о. Сергием 4/17 сентября 1922 г. из Ялты уже в Прагу, куда в июне 1922 г. Ю.Н. переехала.

28 Церковь Марии Магдалины в Варшаве «на Праге»; построена в 1862 г.

29 Имеется в виду Константино-Еленинская церковь, прихожанами которой была семья Рейтлингер и в которой служил в 1919–1920 гг. о. Сергий Булгаков, о чем он неоднократно вспоминал в своих письмах и дневниках.

30 Свт. Феофан Затворник (в миру Георгий Васильевич Говоров; 1815–1894) — духовный писатель, ректор Петербургской Духовной Академии с 1857 г., епископ Тамбовский и Шацкий с 1859 г., удалился на покой в Вышенскую пустынь в 1866 г.

31 Епископ Таврический и Симферопольский Михаил (в миру Михаил Михайлович Грибановский; 1856–1898), скончавшийся от чахотки на 42-м году жизни. Автор книги «Над Евангелием» (Полтава, 1911). Еп. Михаил — один из возможных прототипов рассказа А.П.Чехова «Архиерей». См о нем: Пшенова И.А., Филимонов С.Б. Подвижник веры и науки епископ Таврический Михаил Грибановский // Брега Тавриды. Симферополь, 2004. № 3. С. 458.

32 В.Г. — видимо, Вера Георгиевна, которая упоминается в «Ялтинском дневнике» о. Сергия. Предположительно, Вера Георгиевна Корвин-Круковская, узнать о ней подробнее, к сожалению, не удалось.

33 Цит. по: Умное небо. Переписка протоиерея Александра Меня с монахиней Иоанной (Ю.Н.Рейтлингер). М.: Фонд им. А.Меня, 2002. С. 492.

34 Рейтлингер Ю.Н. Краски и звуки. Мысли и воспоминания. Частный архив.

35 Нина Александровна Струве проявила большую заботу о сестрах Рейтлингер, может быть, это благодарность за сына Алексея, за которым в Саяни ухаживала Юлия. Вот строчки из письма Ю.Н.Рейтлингер к Н.А.Струве от 11 февраля 1922 г.: «…На днях мы получили письмо от Ляли (Алексея Струве. — Б.П.), в котором он пишет о Вашем предложении перетянуть нас в Прагу». Архив ГАРФ. Фонд П.Б.Струве. Переписка с Н.А.Струве. Фонд Р-5912. Оп. 2. № 80.

36 Рейтлингер Ю.Н. Указ. соч.

37 Цветаева М.И. Фотолетопись жизни поэта. М.: Эллис Лак, 2000. С. 158.

38 Цветаева М.И. Письма к Тесковой. Прага: Academia, 1969. С. 33.

39 Цветаева М.И. Неизданное. Сводные тетради. М., 1997. С. 137.

40 Там же. С. 123.

41 Там же.

42 Об обстановке внутри Братства см.: Зеньковский В., прот. О Братстве Святой Софии в эмиграции // Братство Святой Софии: Материалы и документы. 1923–1939. М.: Русский путь; Париж: YMCA-PRESS, 2000. С. 5-12.

43 Булгаков С. Ипостась и ипостасность // Сб. статей, посвященных П.Б.Струве. Прага: Пламя, 1925.

44 Цветаева М.И. Неизданное. С. 331-332.

45 Николай Николаевич Кедров (1871–1940) — певец. В 1920-е гг. жил с семьей в Крыму —в Симферополе, Коктебеле. М.Волошин посвятил ему стихотворение «Стенькин суд» (1917). Дочери Кедрова: Ирина Николаевна (1903–1989) — актриса, певица; Наталья Николаевна. Кто из них позировал Ю.Н., неясно.

46 Рейтлингер Ю.Н. Воспоминания. Частный архив.

47 Там же.

48 Митрополит Евлогий. Путь моей жизни. М.: Московский рабочий, 1994. С. 437.

49 Завадовский Ю.Н. Уездный город Медонск: Глава из книги «Париж» // Неизвестные страницы отечественного востоковедения. Вып. II. М., 2004. С. 43.

50 Цветаева М.И. Николай Гронский. Несколько ударов сердца. М.: Вагриус, 2004. С. 214.

51 Умное небо. С. 529.

52 Открытка о. Сергия Булгакова к Ю.Н.Рейтлингер. Частный архив.

53 Прот. Сергий Булгаков. Архангельский глас. 1925. / Радость церковная. Слова и поучения. Париж, 1938.

54 Цветаева М.И. Неизданное. Записные книжки. В 2 т. Т. II. М.: Эллис Лак, 2001. С.409.

55 Федор Сергеевич Булгаков (1902–1991) — старший сын о. Сергия, оставлен в России при высылке семьи в 1922 г. Стал художником, был женат на дочери М.В.Нестерова.

56 Возрождение (газ.). Париж, 1930. 1 янв. № 1674.

57 Россия и Славянство. Париж, 1931. 26 дек. № 161.

58 Рейтлингер Ю.Н. Духовный дневник. Частный архив.

59 Письмо Ю.Н.Рейтлингер Жанне Астр (на фр. яз.; пер. С.Ю.Завадовской). Архив Мари Артемовой-Теста (Кадене, Франция).

60 Монахиня Елена. Профессор протоиерей Сергий Булгаков. 1871–1944. М., 2003. С.302.

61 Рейтлингер Ю.Н. Дневник духовный. 1935–1938 гг. / Публ. и примеч. Б.Б.Поповой, Л.С.Бахуриной // Вестник РХД. 2003. № 186; 2004. № 188.

62 Монахиня Елена. Указ. соч. С.92.

63 Умное небо. С. 526-527.

64 Прот. Сергий Булгаков. Утешитель. М., 2003. С.388.

65 Там же. С.400.

66 Там же. С.395.

67 Дионисий «живописец пресловущий». М., 2002. С. 200-202.

68 Georgievskij-Druzinin E. Les fresques du monastиre du Therapo: йtude de deux thиmes l’iconographiques II. L’art byzantin chez les slaves // Recueil Uspenski. Vol. II/1. Paris, 1932.

69 Прот. Сергий Булгаков. Апокалипсис Иоанна. М., 1991. С.19.

70 Машинопись. Частный архив.

71 Письмо Ю.Н.Рейтлингер к А.С.Эфрон от 17 марта 1967 г. // РГАЛИ. Ф. № 1190. Оп. 3. Ед. хр. 441.

72 Частный архив.

73 Частный архив.

74 Частный архив.

Распятие. 1937. Храм Казанского скита в Муазене. Франция

Распятие. 1937. Храм Казанского скита в Муазене. Франция

Юля Рейтлингер в Ореховой горке. 1914. Публикуется впервые

Юля Рейтлингер в Ореховой горке. 1914. Публикуется впервые

Сестры Рейтлингер в Ялте. 1914. Публикуется впервые

Сестры Рейтлингер в Ялте. 1914. Публикуется впервые

Колония в Саяни. 1917–1918. Публикуется впервые

Колония в Саяни. 1917–1918. Публикуется впервые

Иоанн Предтеча. 1946. Покровский монастырь. Бюсси-ан-От. Франция

Иоанн Предтеча. 1946. Покровский монастырь. Бюсси-ан-От. Франция

Глава Иоанна Предтечи. 1924 (?). Первая пражская икона Ю.Н.Рейтлингер

Глава Иоанна Предтечи. 1924 (?). Первая пражская икона Ю.Н.Рейтлингер

О. Сергий Булгаков. 1918

О. Сергий Булгаков. 1918

Плач улицы. 1922. Варшава. ЦМиАР. Публикуется впервые

Плач улицы. 1922. Варшава. ЦМиАР. Публикуется впервые

Пражский рыцарь. 1924. Прага. ЦМиАР. Публикуется впервые

Пражский рыцарь. 1924. Прага. ЦМиАР. Публикуется впервые

Речной пейзаж. 1924. Прага. ЦМиАР. Публикуется впервые

Речной пейзаж. 1924. Прага. ЦМиАР. Публикуется впервые

Рождество Христово. Явление ангела пастухам. 1946. Покровский монастырь в Бюсси-ан-От. Франция

Рождество Христово. Явление ангела пастухам. 1946. Покровский монастырь в Бюсси-ан-От. Франция

Апокалипсис. Явление ангела апостолу Иоанну Богослову. Излияние чаши гнева. Начало 1930-х годов. Церковь св. Иоанна Воина. Медон. Франция

Апокалипсис. Явление ангела апостолу Иоанну Богослову. Излияние чаши гнева. Начало 1930-х годов. Церковь св. Иоанна Воина. Медон. Франция

О. Андрей Сергеенко. 1931

О. Андрей Сергеенко. 1931

Небесная литургия. Глава ангела. Деталь. Начало 1930-х годов. Церковь св. Иоанна Воина. Медон. Франция

Небесная литургия. Глава ангела. Деталь. Начало 1930-х годов. Церковь св. Иоанна Воина. Медон. Франция

Изгнание из Рая. Начало 1930-х годов. Церковь св. Иоанна Воина. Медон. Франция

Изгнание из Рая. Начало 1930-х годов. Церковь св. Иоанна Воина. Медон. Франция

«О Тебе радуется». Акварельный набросок заалтарной композиции. 1937. Церковь Введения Богородицы во храм. Париж

«О Тебе радуется». Акварельный набросок заалтарной композиции. 1937. Церковь Введения Богородицы во храм. Париж

Портрет о. Сергия Булгакова. 1940-е годы

Портрет о. Сергия Булгакова. 1940-е годы

История Адама и Евы. Панно. 1937. Церковь Введения Богородицы во храм. Париж

История Адама и Евы. Панно. 1937. Церковь Введения Богородицы во храм. Париж

Духовный дневник сестры Иоанны (с пометами о. Сергия Булгакова). 1935–1938. Частное собрание. Москва

Духовный дневник сестры Иоанны (с пометами о. Сергия Булгакова). 1935–1938. Частное собрание. Москва

Сотворение мира. 1945–1947. Часовня св. Василия Великого. Лондон

Сотворение мира. 1945–1947. Часовня св. Василия Великого. Лондон

Сотворение мира. Фрагмент. 1945–1947. Часовня св. Василия Великого. Лондон

Сотворение мира. Фрагмент. 1945–1947. Часовня св. Василия Великого. Лондон

Апокалипсис. Явление ангела апостолу Иоанну Богослову. Фрагмент. 1945–1947. Часовня св. Василия Великого. Лондон

Апокалипсис. Явление ангела апостолу Иоанну Богослову. Фрагмент. 1945–1947. Часовня св. Василия Великого. Лондон

Тайная вечеря. Начало 1980-х годов. Частное собрание. Москва

Тайная вечеря. Начало 1980-х годов. Частное собрание. Москва

История Адама и Евы. Фрагмент. 1937. Церковь Введения Богородицы во храм. Париж

История Адама и Евы. Фрагмент. 1937. Церковь Введения Богородицы во храм. Париж

 
Редакционный портфель | Указатели имён и статей | Подшивка | Книжная лавка | Выставочный зал | Культура и бизнес | Подписка | Проекты | Контакты
Помощь сайту | Карта сайта

Журнал "Наше Наследие" - История, Культура, Искусство




  © Copyright (2003-2016) журнал «Наше наследие». Русская история, культура, искусство
© Любое использование материалов без согласия редакции не допускается!
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № 77-8972
 
 
Tехническая поддержка сайта - webgears.ru